kabobo.ru Об отношениях немцев и русских чего только мы не наслышались
страница 1 страница 2 ... страница 6 страница 7

Р о б е р т Р и т ч е р


Р а с с к а з ы

о р у с с к и х н е м ц а х

Светлой памяти родителей моих

Ивана Фридриховича и

Марии Генриховны
посвящаю

Предисловие

Об отношениях немцев и русских чего только мы не наслышались!

«Немцы - извечные враги славян!» - гремит авторский текст в одном историческом советском фильме.

«Это ложь, - парируют знатоки мифологии. - Достаточно вспомнить Вандала, чье имя носило известное германское племя, при этом он был потомком Словена, дедом Боривоя и прадедом Гостомысла, а еще и славянским князем ».

«Вся российская государственность есть продукт немецкого гения и немецкого стремления к порядку»,- вещают одни.

«Чепуха, - говорят в ответ другие, - русские уже в XVI веке создали великую державу с единым центром, а немцы и три века спустя имели на своей территории три сотни баронских дворов, владельцы которых каждый на себя тянули лоскутное германское одеяло».

И так далее и тому подобное.

С чего бы это?

История распорядилась так, что славяне и германцы заняли большую часть Европы, оставив потомкам ранних цивилизаций лишь запад и крайний юг её (да и то не весь) и обретя при этом славяно–германское пограничье, простирающееся от заполярья до субтропиков; и даже ничего, кроме этого, не зная ни о славянах, ни о германцах, но лишь памятуя историю канувших в лету народов, уже и в давние времена можно было с большой точностью предсказать, что в отношениях славян и германцев меж собою будет иметь место многое и всякое: кровавые истребительные войны и союзы, дружба и предательство, честная торговля и обман, открытость и тайные происки - ведь они соседи, они историей обречены на это соседство, а меж соседями чего только не бывает? Более чем полуторатысячелетняя история славяно-германских отношений и почти тысячелетняя - отношений русско-немецких - яркое тому свидетельство.

Почитайте историю.

. Фрагментом этих отношений является история российских немцев и их части - так называемых немцев Поволжья. Так случилось, что через три-четыре десятилетия о поволжских немцах будут знать столько же, сколько знают сегодня о муроме или мере, например.

Будучи одним из этих немцев по рождению и оставаясь им в какой-то мере по своим ощущениям, я хочу, чтобы внуки мои и правнуки знали о нас всё-таки больше, чем о муроме и мере.

К сожалению, сам я слишком поздно понял простую мысль, что на мне, как и на братьях и сёстрах моих, родных или двоюродных, лежит обязанность быть связующим звеном между нашими предками и нашими потомками, между теми, кто уже ушёл, и теми, кто ныне идёт или ещё придёт.

В этом - в обязанности осуществлять связь между поколениями - есть ответ на вопрос, который я не раз задавал себе сам и который время от времени читаю в глазах близких мне людей: а зачем ты всё это пишешь?

Первая попытка системного изложения на бумаге того, что я к тому времени знал о дальних предках, родителях и родственниках старшего поколения, мною была предпринята в 2000-ом году. Кое-что к тому времени было уже вчерне оформлено, какие-то материалы ждали обработки, что-то хранилось только в памяти. Результатом работы стали записки, не получившие названия, которые стараниями моего внука Евгения Климова и его жены Ольги были напечатаны скромным, чисто домашним, тиражом.

Параллельно с этим было написано несколько небольших статей исторического и историко-биографического характера о немцах Поволжья, часть из них была опубликована в газете “Neues Leben”.

Позже родилось ещё несколько опусов по чисто германской и российско-германской тематике.

Время между тем давало (и продолжает давать) новые материалы, которые, с одной стороны, существенно дополняют то, что было изложено ранее, с другой стороны, заставляют критически подойти к некоторым прежним сведениям и утверждениям. Это послужило толчком не только для переделки, но и расширения прежних «записок».

Источниками семейной информации послужили, во-первых, небольшой архив и рассказы моей покойной матери, во-вторых, сведения, полученные мною от моих двоюродных сестёр Эрики Поповой, Гильды Гончаренко, Нины Ридель, Светланы Сапрыгиной, а также следственные дела моего отца Иоганнеса Ритчера и моих дядьёв Роберта Ритчера и Генриха Риделя, с которыми мне удалось ознакомиться.

. В других случаях наиболее полезными источниками информации стали некоторые книги советских, российских и германских авторов как на русском языке, так и на немецком, а также некоторые периодические издания. Вот главные из них:

1) Аркадий Герман, доктор исторических наук, профессор Саратовского университета - «Немецкая автономия на Волге» (в двух частях), «История республики немцев Поволжья».

2) Dr. Karl Stumpp - «Die Auswanderung aus Deutschland nach Russland in Jahren 1763 bis 1862», 1995, 7 Auflage, Landsmannschaft der Deutschen aus Russland.

3) Альманах «Heimatliche Weiten», выходивший в СССР с 1981-го по 1991-й годы, и в первую очередь, напечатанные и нём работы профессора-историка из Барнаула Л. Малиновского и историка, литературоведа и литературного критика из Красноярска В.Эккерта (1910-1991 годы).

4) Газета «Neues Leben» как советского, так и российского периодов.

5) Энциклопедия «Немцы России».

6) Интернет-материалы.

В силу того, что эта работа ни в коей мере не претендует на статус научного труда, я могу не страшиться обвинений в плагиате и нарушении корпоративной этики, и поэтому ссылок на конкретно использованную литературу я за редким исключением не делаю.


.

Часть первая



Немецкие колонии на Волге

«Колония ( от лат. «сolonia» - поселение).

…поселение переселенцев из другой страны, области. В России 19 - начала 20 – го веков – иностранные поселенцы (немцы, греки, сербы и др.), получившие от государства землю и занимающиеся сельским хозяйством…»
(Советский энциклопедический словарь)
История немецких поселений в Поволжье насчитывает почти двести лет, считая от основания их в 60-х годах XVIII века и до ликвидации Республики немцев Поволжья в 1941-ом году.

Я родился на Нижней Волге в немецкой семье и немецком окружении. Конечно, биологически фактом своего рождения я обязан отношениям между папой и мамой; с исторической же точки зрения всё гораздо сложнее. Чтобы этот факт мог состояться именно в таких условиях: на Нижней Волге, в немецкой семье и немецком окружении - в ходе истории второй половины XVIII века должны были сложиться как минимум три обстоятельства.

Обстоятельство первое - это чтобы в Нижнем Поволжье оказались незанятыми большие площади плодородных чернозёмных земель.

Обстоятельство второе - это чтобы российский престол заняла чистокровная немка под именем Екатерины II.

Обстоятельство третье – это чтобы в германских государствах в это же время оказалось немалое число людей, недовольных своим положением в отечестве и готовых ради улучшения своего положения это отечество покинуть.

Здесь есть необходимость рассмотреть некоторые подробности.

Откуда взялись в Российской Империи свободные поволжские чернозёмные территории? Ответ можно найти в любом или почти любом учебнике отечественной истории, и по очень грубой схеме он может быть изложен так.

Нижнее Поволжье, а также огромный степной и лесостепной массив между Волгой и Днепром в состав российского государства вошли довольно поздно - в конце XVI века. До этого там хозяйничали многие оседлые и кочевые народы: хазары, печенеги, аланы, половцы, так называемые татаро-монголы. Поволжье теоретически стало российским после присоединения Казанского и Астраханского ханств (1552-ой и 1556-ой годы), однако практически прилежащие земли ещё долго оставались «дикими», ибо подвергались постоянным набегам башкир, калмыков, ногайцев и крымских татар. Жить мирному пахарю там не было никакой возможности.

Сразу после смерти Иоанна Грозного его преемники Фёдор Иванович и Борис Годунов активно занялись укреплением юго-восточной границы европейской части государства, но она, эта реальная граница, проходила далеко не там, где вроде бы должна была проходить. На рубеже противостояния со «степью» было заложено несколько городов-крепостей: Самара (1586 год), Воронеж (1586), Царицын (1589), Саратов (1590), Оскол (1596), Белгород (1596), Царёв Борисов (1600). Всё, что было южнее и восточнее, продолжало оставаться «диким полем» и оставалось им ещё долго - полтора столетия.

Только к середине XVIII века, при Елизавете Петровне, удалось приструнить собственную степную вольницу, а также урезать аппетиты казахов, ногайцев и крымских татар. Границы империи сдвинулись далеко на юг, при этом нижнее течение Волги стало реально контролироваться правительством.

Земли эти нужно было осваивать. Эта проблема заботила и императрицу Елизавету

Петровну и продолжала оставаться злободневной и ко времени захвата власти Екатериной II. Однако тут возникает вопрос: а почему же для этого нужно было приглашать иностранцев, почему эти земли не были освоены самими российскими подданными? Есть и ответ. И заселялись, и осваивались, но заселялись и осваивались плохо. Судя по всему, не такое уж безземелье было в центральной России, как пытались внушить нам в наши годы некоторые наши историки. Это одно. Второе - крестьяне того времени были народом подневольным и самостоятельно решать проблемы переселения, естественно, не могли, даже если бы и захотели; помещики же в большей своей части не хотели ничем рисковать, а то и просто ленились действовать. У престола же собственных крестьян было не так уж много, чтобы ими осваивать такие пространства (тем более, что царицы наши их, этих государственных крестьян, раздавали своим многочисленным фаворитам - одному А.Г. Разумовскому подарено было 100 тысяч крепостных)

Но заселение Нижнего Поволжья российскими мужиками всё же шло, и началось оно ещё в конце XVII века. При этом осваивалась только нагорная сторона, то есть правобережье Волги. Сначала были заселены остатки свободных земель выше Саратова, потом пошли ниже, но чем ниже, тем реже. По имеющимся у меня сведениям, на той территории, которая ныне входит в Красноармейский район Саратовской области, в конце XVII века и начале XVIII были образованы сёла Топовка, Мордовое, Ахмат, Золотое, Студёнка, Дубовка, Меловое, Банновка, Лапоть, Гусево. Все они, кроме Топовки - на самом берегу Волги. В глубь правобережья земли оставались свободными, левобережье же вообще было пусто абсолютно (ну разве что напротив Саратова стояла Покровская Слобода, место ссылки во времена Петра I украинских казаков, сторонников гетмана Мазепы). Так что земель свободных было много, а желающих занять их - мало, а то и просто не было. Это основа обстоятельства первого.

Обстоятельство второе - занятие престола Екатериной II - дело случая, конечно. Главное было, что Екатерина оказалась царицей умной, дальновидной и решительной. Всё говорит о том, что вопросом возможности переселения в Россию иностранцев, в первую очередь - немцев, она заинтересовалась ещё до того, как заняла престол. Что-то очень уж быстро она развернула это дело: в 1762-ом году стала самодержавной императрицей, а в 1763-ем уже по многим европейским странам сновали её вербовщики. Чувствуется, что этот план был у неё наготове. А, может быть, это вообще не её план? Может быть, его до неё составили, а она лишь решительно взялась за его реализацию? Может статься, что Елизавета Петровна на такое решиться не могла: столько немцев на Русь тащить, а Екатерина решилась и - без колебаний.

И, наконец, обстоятельство третье. На самом деле, а почему это немцев вдруг понесло в неосвоенное Поволжье? Не такой ведь это тогда был рай, что бы там ни говорили в пропагандистских листках. Вюртемберг и Баден, Гессен и Пфальц, Бавария и Вестфалия нисколько ведь не хуже, а куда как лучше. Ответ тут может быть один: тем, кто на это решился, было просто невмоготу. И на это были причины.

Анализируя историю эмиграции германских подданных в XVIII и XIX веках, немецкие исследователи выделяют три блока причин: политический, экономический и религиозный. И хотя более понятно было бы, если б было сказано, что причинами её были бедность и бесправие германских бауэров и части бюргеров, мы всё-таки не будем нарушать традицию.

Среди политических причин главная - постоянные войны как со странами негерманскими, так и внутри Германии, точнее, между германскими государствами. Например, территория княжеств Верхнего Рейна была ареной Тридцатилетней войны (1618-1648 годы), Голландской войны (1672-1679 годы), войны за пфальцское наследство (1688-1697 годы), войны за испанское наследство (1701-1714 годы), войны за польское наследство (1733-1735 годы). Участвовали их подданные и в Семилетней войне (1756-1763 годы).

Эта последняя исчерпала не только ресурсы стран, но и долготерпение народа. Именно после неё начался массовый исход немцев из своих стран. Подсчитано, что за последние четыре десятилетия XVIII века в Америку, Австралию и Россию эмигрировало более 200 тысяч человек, и количество сумевших уехать далеко не исчерпало числа желавших это сделать. В числе двухсот тысяч, покинувших Германию, были и те 30 тысяч немцев, составивших первый поток переселенцев в Россию в 1763-67 годах; большинство из них было отправлено в Поволжье.

После Семилетней войны установились два с половиной десятилетия относительного затишья, вслед за которым начались войны, развязанные революцией во Франции и продолжавшиеся более двадцати лет, до 1813-го года. Они явились ещё одним толчком для эмиграции германских подданных, в том числе и в Россию—это потоки 1789-го, 1804-го и 1809-го годов. Вот что писал современник тех событий: «Как стаи голодных волков, налетали чужеземные армии на немецкий народ, контрибуции и грабежи были ужасны» (упрекнём писателя в недостаточной добросовестности: немцы немцев грабили с не меньшим ожесточением). Когда в 1806-ом году Наполеон Бонапарт организовал Рейнский Союз (при этом 112 мелких германских княжеств и графств были ликвидированы), то, к примеру, баденские солдаты воевали на стороне французов с Пруссией (1806-ой год), Испанией (1808), в Тироле (1809); в 1812-ом году 6000 баденцев были направлены в поход Наполеона на Россию - именно они прикрывали переправу «великой армии» через Березину и почти все погибли или были пленены.

Германские князья и графы ни в грош не ставили жизни своих обнищавших подданных: ни солдат, ни крестьян, ни горожан. Гессенский ландграф Фридрих II за большие деньги заключал договоры о поставке солдат в армии других стран - просто-напросто продавал своих подданных; есть и доказательство: 17 тысяч северогессенцев воевали под английскими знамёнами в Америке.

Правители Бадена, Гессена, Вюртемберга, Пфальца и в мирное время не могли служить примером отеческого отношения к подданным, они вели расточительную, роскошную жизнь, тратили огромные средства на содержание дворов, на дам сердца, на охоту и другие забавы. Что уж тут говорить о военном времени, когда расходы увеличивались в разы из-за необходимости содержания воюющей армии (хорошо, если только собственной, а то и оккупационной). Деньги на всё это с неба не падали, а выколачивались с помощью огромных, непосильных налогов с подданных, в первую очередь - с земледельцев. Участь именно этой части населения - крестьян - была полна трагизма и бесперспективности.

В результате ожесточённых религиозных войн 1618-48 годов численность населения Германии сократилась вдвое, а в некоторых княжествах и более. Но за сто лет, прошедших после её окончания, несмотря на множество других войн - эти были локальны и менее ожесточённы - численность населения восстановилась и стала расти довольно внушительными темпами. Настал момент, когда на повестку дня встал вопрос жизни или смерти сельского населения. Причин тут было немало: дробление земельных участков (германская статистика свидетельствует, что были районы, где на душу сельского населения приходилось по полгектара земли; как это ничтожно мало, понятно и не специалисту), катастрофическое обеднение почв - отсюда низкие урожаи, падение поголовья скота и как следствие - нищета и голод. Именно эти обстоятельств немецкие историки назвали экономическими причинами эмиграции. Безземелье и неурожаи, с одной стороны, и грабительские налоги, с другой, явились причиной массового бегства немецких крестьян от своих баронов, графов и князей. Из страны в страну кочевали толпы голодных, оборванных и злых людей (чаще всего молодых), готовых на всё. Их ловили, возвращали хозяевам, закабаляли заново, сдавали в солдаты, но количество их не уменьшалось. И именно эта категория населения составила поток эмигрантов в другие страны.

И, наконец, о причинах религиозных. Следует, правда, сразу оговориться, что они в первой волне эмиграции в Россию не имели значительной роли. А вот в последующих потоках - с конца XVIII века до середины XIX - религиозные причины прослеживаются определённо, и несколько слов об этом есть всё-таки необходимость сказать.

После Реформации и религиозных войн одни германские государства остались в лоне католической церкви, в других основной религией стало лютеранство; к тому же возникло множество реформатских сект. И как это обычно бывает между людьми, одни других терпеть рядом не хотели и при любой возможности притесняли и преследовали.

Противно жить под гнётом монарха-негодяя, трудно и унизительно жить в голоде и холоде, но всё-таки не оставляет надежда, что что-то может измениться: умрёт деспот, снизятся налоги, уродит хлеб. Но нет никакой возможности жить там, где посягают на твою веру; тут уж терпеть нельзя: или иди воевать, или беги. Вот и готовы были бежать куда угодно, хоть на край света. И люди бежали, кто из одного княжества в другое, а кто и за пределы германских земель.

Эмигрантские потоки XIX столетия были даже полнее, чем предыдущие: дороги уже были проторены. Вот пример: в штате Пенсильвания (только одном штате США!) ныне проживает 300 тысяч меннонитов, потомков переселенцев XIX века, религиозных эмигрантов из Германии.

* * *

Как же происходило переселение в Россию?



Началось всё с указа императрицы от 4 декабря 1762-го года, в котором Екатерина II обращалась к подданным германских стран с предложением переселиться в Россию и обещала им своё содействие при переселении, а также помощь и льготы в период освоения новых земель. Однако, этот указ, в котором отсутствовали точные указания, какие же конкретно права даются новым гражданам и какие на них возлагаются обязанности, практического воздействия не имел; тем более, что вербовщики, призывавшие к отъезду в Америку и Австралию, о своих правилах вещали довольно обстоятельно.

Российское правительство быстро осознало свою ошибку, и уже 22 июля 1763-го года был выпущен новый указ, или Манифест, как его называли. Он был отпечатан на многих европейских языках, и вербовщики повезли его не только в германские княжества и графства, но и Австрию, Швейцарию, Голландию и даже Францию и Швецию. Начинался Манифест так:

«Божьей милостью,

Мы, Екатерина II, императрица и самодержица Руси …и других земель Государыня.

Мы до дальних окраин изучили земли Нашей державы, и замечено Нами, что немалое число различных мест доныне втуне лежит, которые с выгодным удобством для населения многочисленными поколениями использованы быть могут, из которых многие земли в недрах своих таят неисчислимые богатства в виде руд и металлов; обеспечены они лесами, реками и озёрами и для освоения вполне пригодны, к тому же чрезвычайно удобны для транспортировки и организации фабрик, мануфактур и различных других сооружений. Оно дало Нам повод к выпуску Манифеста, который стараниями Наших верных подданных 4 декабря прошедшего 1762-го года опубликован был. Однако учли Мы, что для иностранцев, что и далее имеют желание переселиться в Нашу Империю, Мы о наших условиях объявили лишь в общих чертах; и посему повелели Мы для лучшего обсуждения выпустить в свет постановление, которое торжественно и с чувством удовлетворения далее представляем.
1.

Мы приглашаем всех иностранцев, кроме жидов, переселиться в Нашу Державу и обосноваться в любой губернии, где каждый из них пожелает.

2.

Иностранцы по своему прибытию могут обращаться не только в нашу резиденцию специально для них организованной Главной канцелярии, но и в любой пограничный город Нашего государства.



3

Иностранцы, выразившие желание обосноваться в России и не имеющие достаточных возможностей для покрытия дорожных расходов, могут обратиться к Нашим Министрам (т. е. представителям) и на сборные пункты, где не только без осложнений отправят их в Россию за Наш счёт, но и обязаны снабдить дорожными деньгами…»*

Далее следуют ещё семь обширных пунктов (например, в п. 6 - одиннадцать подпунктов), в которых подробно говорится обо всех условиях переселения и о льготах.

Льготы же для тех, кто готов был переселиться в необжитые места Поволжья, обещались такие: переезд полностью за счёт российской казны с выдачей кормовых денег на всех членов семьи с момента подписания договора и до прибытия на место; свободное вероисповедание; освобождение от всех налогов на 30 лет; освобождение от воинской службы; гарантия от закрепощения; выдача кредита на 10 лет в размере, достаточном для строительства, приобретения лошади, коровы и инвентаря, но не более 300 рублей на семью; право на местное самоуправление (но под контролем местных властей).

Каждой семье гарантировалось выделение участка земли, достаточного для организации продуктивного крестьянского хозяйства. В Поволжье размер участка должен был быть равным 60-65 десятинам. Потом, правда, оказалось, что это был слишком оптимистический расчет; жизнь внесла свои коррективы, и в ряде колоний было выделено по 30-35 десятин. Осталось мне, правда, неясным, какая десятина при этом имелась в виду. В те времена в ходу были две десятины: казённая, равная 2400 квадратным саженям (1,45га), и владельческая, или хозяйственная, равная 3200 квадратным саженям (1,45га); разница между ними, безусловно, значительна.

Вербовка переселенцев того времени отличалась от подобных акций прошлых времён, в частности, от петровского периода. Петру I нужны были в первую очередь специалисты: знатоки военного дела, кораблестроители, металлурги, архитекторы, инженеры, администраторы, ограниченное число ремесленников некоторых профессий. Екатерининская кампания имела одну цель: вербовку земледельцев и совсем небольшого количества ремесленников, большей частью для обслуживания тех же земледельцев; правда, ещё делалось исключение для ограниченного числа священнослужителей и учителей. Следует оговориться, что приглашались и предприниматели, желающие открыть мануфактуры или фабрики; для них тоже были определены условия и обещаны льготы, но Поволжье для них вряд ли могло оказаться привлекательным.

Поначалу практическую работу вели лично вербовщики и представители российского правительства (называли их ещё комиссарами и даже министрами), которые имели право нанимать за деньги помощников из местных граждан. Однако германские монархи очень быстро дали понять и этим комиссарам, и российскому правительству, что их деятельность несовместима с отношениями между дружественными государствами.

____________________________________________________________________________

* Текст приведён не по подлиннику, а в моём переводе с немецкого языка.
Был найден другой путь: уже в 1765-ом году было создано несколько частных обществ,

которые возглавили иностранные офицеры, носившие почему-то преимущественно французские фамилии: Кано де Борегард, де Монжу, де Боффе, Ле Руа, Пите (правда, был и такой - Давид Соломон Рапин). Эти лица (их в России стали называть вызывателями) получили от российского правительства право набирать колонистов, организовывать частные (приватные) поселения в Поволжье, управлять ими, а также пользоваться частью

приносимого колониями дохода. За каждого поселённого на Волге колониста вызыватель получал от правительства России плату, обусловленную договором. Колонисты, прибывшие в Россию по вызывательской вербовке, получали статус вызывательских (в так называемых свободных колониях они имели статус казённых) и фактически оказывались в полном подчинении у своих вербовщиков.

Общества, возглавляемые вызывателями, брали на себя обязательства по вербовке и доставке в Россию определённого количества переселенцев, при этом (скорее всего, для отвода глаз) указывалось даже, из каких государств будут переселенцы. В частности, Кано Борегард взял обязательство на переселение 4-х тысяч семей, преимущественно из Швейцарии. Вот так выглядела преамбула договора с ним и его партнёром:

«Господин барон Кано де Борегард, шеф и директор с милостивого согласия Её императорского величества организуемой колонии, названной Катариненленн* на реке Волге в России, а также второй директор господин Отто Фридрих де Монжу, с одной стороны, и комиссар Российского правительства Иоганн Фридрих Вильгельм фон Нотлинг, с другой стороны, в замке Файербах неподалёку от Фридберга в Виттерау заключили настоящую конвенцию…»

Забегая вперёд, следует сказать, что вызывательская идея, хоть и с недостатками, была реализована: Кано Борегард и де Монжу организовали 27 колоний, частное общество «Ле Руа и Пите» (Le Roy und Pictet) - 25 колоний, директор де Боффе - 11 колоний.

С 1764-го года правительством России и частными лицами была создана в германских странах сеть агентств и сборных пунктов, наиболее крупные из них были в порту Любека, вольного ганзейского города, в городах Рослау (Саксония), Бюдинген (Гессен), Нюрнберг-Ворде (Бавария), Ульм (Вюртемберг).

Конечно, сюзерены ни одного из многочисленных тогда германских государств не могли согласиться с тем, чтобы на их территории свободно действовали иностранные пункты по вербовке их же подданных, но они при этом не возражали, чтобы при условии выплаты им в казну определённой пошлины, на этих пунктах могли вербоваться подданные соседних княжеств и графств, с которыми они чаще всего находились в недружественных отношениях. Этим и пользовались российские представители. В Рослау шла вербовка гессенцев, баденцев, вюртембержцев, в Бюдингене- подданных Пфальца, Вюртемберга и Баварии, в Нюрнберге- баденцев и так далее. В Любеке же записывали всех, кто мог самостоятельно сюда добраться; туда же переправлялись, кто по суше, кто по реке, и все завербованные в других городах.

Активность работы вербовщиков можно проследить, например, по вербовочному пункту в городе Рослау (этот саксонский город на Эльбе стоит там и ныне). За 15 месяцев (с мая 1765-го по август 1766-го года) было сформировано и отправлено по Эльбе в Любек 10 партий эмигрантов общим числом 2500 человек. Надо учесть, что у каждого была и поклажа: глава семьи мог иметь её не более 15-ти килограммов, жена и совершеннолетние дети - по 10, несовершеннолетние дети - по 6.

Тут нелишне сказать и ещё об одном обстоятельстве, связанном с формированием эмигрантских партий. По инструкции, полученной от правительства, на переселение практически не брали одиноких молодых людей ни того, ни другого пола (это правило не

_____________________________________________________________________________

* В действительности колония была названа Катариненштадт.


распространялось на совершеннолетних детей переселенцев). Это обстоятельство стало

причиной заключения многочисленных скороспелых браков. Так, в том же Рослау за указанный период было обвенчано 215 пар молодых людей, изъявивших желание уехать в Россию. Аналогичная картина была и других городах, где располагались сборные пункты.

В портах переселенцев грузили на корабли, российские или зафрахтованные у

ганзейских купцов, и по Балтийскому морю доставлялись в район Санкт-Петербурга.

Морской переход от Любека до российской столицы длился от двух до шести недель в зависимости от погоды и направления ветра. И хотя Балтийское море меньше, несравнимо спокойнее и безопаснее Атлантического океана, например, по которому переправлялись эмигранты в Америку, но и такой переход для людей, в большинстве своём моря никогда не знавших, был труден, изматывал физически и психически. Только ступив на твёрдую землю, могли они облегчённо вздохнуть. Кому-то не повезло: суда, на которых они плыли, потерпели кораблекрушение, и мало кто из числа пассажиров остался в живых. Россию по вызывательской вербовке, получали статус вызывательских (ельства России плату приватные) поселения в П

Неподалёку от Петербурга, в районе Ораниенбаума, переселенцы проходили карантин, и там же формировались группы для дальнейшего следования. Каждую группу возглавлял офицер, при нём была казна и несколько вооружённых солдат. От Петербурга на наёмных телегах добирались они до Торжка. Там они грузились на дощаник - большую баржу, и дальше путь шёл самосплавом по Волге со скоростью 3-4 версты в час. Двигались только в светлое время суток, на ночь приставали к берегу, то есть за сутки проходили 40-60 вёрст.

Был и другой маршрут - сухопутный, через Москву, но он был менее популярным: и дороже, чем по Волге, и времени занимал больше, и людей изматывал до предела.

Все группы, организованные правительственными вербовщиками, прибывали в Саратов, там располагалась контора Иностранной комиссии (сама Комиссия, возглавляемая графом Григорием Орловым, находилась в Петербурге). В Саратовской конторе имелась составленная топографами карта с планом расселения колонистов, на которой будущие колонии ещё не имели названий, а были обозначены лишь номерами. Когда для очередной группы определялось место, она отправлялась дальше в сопровождении проводника.

Вызывательские группы прибывали прямо в центры частных колоний; у Кано Борегарда это был Екатериненштадт, у общества «Ле Руа и Пите» - Куккус или Мариенталь - с высадкой в Покровской Слободе.

Были случаи, когда переселенцев на пути заставала зима. Волга замерзала, и им приходилось зимовать, дожидаясь открытия следующей навигации.Так было с самой первой группой переселенцев, которых отправили из Любека осенью 1763-го года; им пришлось зимовать в Казани. В Торжке зимовала группа, в которой состоял Людвиг фон Платтен, написавший потом об этом.

Первые переселенцы (те, что зимовали в Казани), основали 5 колоний: Шиллинг, Байдек, Антон, Добринку и Галку. Добринка оказалась практически самой южной немецкой колонией (южнее, и значительно, была заложена только Сарепта, но о ней - разговор особый). Галка - тоже на берегу Волги, в 8-ми верстах выше Добринки. Три другие из этих пяти колоний расположены были значительно выше (от Добринки вверх по Волге - более ста вёрст), но только для одной из них – Шиллинга - нашлось свободное местечко на самой реке: всё остальное побережье и прилегающие земли были заняты русскими сёлами. В стороне от Волги, в 9-ти верстах от Шиллинга, на речке Таловке был основан Байдек, для колонии Антон определили место в 4-х верстах от прибрежного русского села Ахмат, в живописной долине, по которой протекала небольшая речка.

Несколько позже первой группы, но в том же 1764-ом году, под руководством офицеров русской службы капитана Пайкуля и корнета Ребиндера в Саратов прибыла группа из 103-х семей ремесленников. Перечень городов и государств, выходцами из которых были эти переселенцы, может прямо-таки служить иллюстрацией к тогдашней западно-европейской географии: 11 семей вышли из Мекленбурга, столько же - из Вестфалии, 7 - из Саксонии, 5 - из Гессена, по 3 семьи - из Богемии и Эльбинга, по2 - из Баварии и Ольденбурга, по одной - Венгрии, Италии, Бранденбурга, Польши, Швеции и даже из загадочных Цезарии и Шведской Померании. Кое-кто назвал и конкретный город, откуда он вышел; в перечне тут оказались Берлин, Франкфурт, Лейпциг, Хельсинки, Копенгаген, Стокгольм, Кенигсберг, Магдебург, Киль, Бреслау, Данциг и Любек. Не менее интересно, что среди иностранцев оказались 3 семьи подданных российской короны: из Нарвы, Ревеля и Курляндии.

Этой группе было отведено место для поселения за пределами тогдашнего Саратова, где они основали так называемую Немецкую слободу. Позднее Немецкая слобода вошла в городскую черту, и её улицы Немецкая, Александровская и Никольская стали центральными улицами Саратова. Немецкая в 1935-ом году стала проспектом Кирова, сейчас вроде бы опять Немецкая, этакий саратовский Арбат с оригинальными жёлтыми фонарями. Никольская стала носить имя А.Н.Радищева, Александровская - А.М. Горького. На улице Немецкой, которая была в слободе главной, были построены два немецких храма: лютеранская кирха Святой Марии и католический костёл Святого Клемента. Их сейчас нет. На месте костёла, на его высоком мощном фундаменте, кинотеатр «Пионер», а на месте кирхи, более двух десятилетий стоявшей в развалинах, - новое здание сельскохозяйственного института. Можно и добавить: рядом с этими двумя храмами до 1930-го года стоял построенный в 1826-ом году на народные деньги великолепный собор- православный храм Александра Невского; теперь на его месте - стадион.

В следующем, 1765-ом, году было основано 11 колоний: 8 – на правобережье и первые 3 колонии левобережья; в 1766-ом году – 20 колоний: 11 нагорных и 9 луговых; а в 1767-ом году – целых 69 колоний: 21 – на правобережной и 48 – на луговой стороне. Здесь приводятся даты официальной регистрации, они несколько отличаются от реальных.

Согласно царскому Манифесту, каждой переселенческой семье было обещано представление готового дома с необходимым минимумом приусадебных построек. Насколько пунктуально исполнялось это обещание, вряд ли ныне можно точно установить, но имеются сведения, что нарушения его имели место в основном при организации вызывательских колоний, тогда как в свободных колониях всё обстояло более или менее благополучно. Саратовский историк И.Р. Плеве приводит такие сведения: «В 1764-ом году на строительство домов в колонии Сосновка (Шиллинг) было задействовано 60 плотников из государственных крестьян села Новые Бурасы. Дома в колонии Севастьяновка (Антон) строили 27 человек из Керенского уезда. В том году И. Райс и его команда смогли без особых проблем силами крестьян близлежащих уездов построить дома и поселить в пяти колониях около 50 семей… На следующий год потребовалось построить жильё уже почти для 250, а в 1766-ом году – ещё для 800 семей. Местные плотники уже не справлялись со всё возрастающим объёмом работ. Стала рассматриваться возможность привлечения строителей с верховьев Волги, из Симбирска, Самары, вербовали в Ростове Великом, Ярославле, Костроме и близлежащих сёлах… Сроки сдачи домов задерживались на 2 - 4 месяца. Это приводило к тому, что колонисты месяцами жили в Саратове, расходуя на питание государственные средства…» Если верить официальным отчётам Саратовской конторы, к концу 1767-го года на 6229 семей было построено 3453 дома, а в течение следующего года – ещё 998 домов. Кто знает, сколько здесь правды, а сколько приписки, и вообще - что это были за дома?

Площадь земель, отводимая для каждого из большинства организуемых селений, была достаточной для укоренения 70-90 семей (из расчёта обещанных на каждую семью 60-65 десятин). Для того, чтобы процесс организации колоний шёл быстрее и был безболезненнее, в каждую из них на первых порах отправлялось по10-20 семей, а потом в течение года- двух доводили численность до плановой. И только после этого колония регистрировалась в документах Саратовской конторы (вот почему официальным годом регистрации большинства колоний значится год 1767-ой).

Всего за 4 года, с 1764-го по 1767-ой, в Поволжье было основано 105 колоний, из них на правом берегу Волги - 45, на левом – 60.

В ходе организации колоний было выявлено много случаев нарушения вызывателями условий договора с правительством и откровенного присваивания казённых денег. Барон Кано Борегард присвоил 62 тысячи рублей, 14 тысяч израсходовал на личные нужды директор Пите, Ле Руа вообще отказался приехать в Россию для полного расчёта, и его пришлось доставлять сюда под конвоем (правда, никто не знает, сколько денег прилипло к рукам чиновников, ими распоряжавшихся).

Среди колонистов, доставленных вызывателями, 12 процентов оказались неспособными к хлебопашеству (среди основателей свободных колоний таких было в два раза меньше). Вызыватели пытались обходными путями урвать часть выделенных земель лично для себя, осуществляли незаконные поборы с колонистов, фальсифицировали документы. Лишь к 1777-му году правительству удалось уладить все дела с вызывателями, лишив их права управлять колониями и отвергнув какие-либо претензии с их стороны. Вызывательские колонии при этом были причислены к казённым.

Проведённый в 1773-ем году подсчёт населения поволжских колоний дал результат в «30 тысяч душ мужского и женского пола».

При переселении немцев в Поволжье совершенно стихийно, без всякого плана, возникла ещё одна группа колоний – вблизи от Петербурга. Скорее всего, это была личная инициатива графа Орлова – создать около столицы несколько специализированных сельскохозяйственных очагов. Всего за 1765-67 годы было образовано 6 колоний, потом в разное время ещё 8. Однако, в связи с неблагоприятным расположением пригодных для обработки земель численность народа в них была небольшая и даже через 50 лет после их основания колебалась от 50 до 600 человек.

Есть анекдот: императрица Екатерина, узнавшая о том, что часть немцев, предназначенных для отправки на Волгу, оставлена около столицы, поехала посмотреть на них своими глазами и, увидев, что их там немалое число, сказала с упрёком Григорию Орлову: «Да у тебя тут, ваше сиятельство, прямо новый Саратов». После этого колония была названа Neu-Saratowka. Она так и оставалась долгие годы самой крупной немецкой колонией под Петербургом – Ленинградом.

Организация перемещения такой массы людей из центра Западной Европы в Нижнее Поволжье потребовала колоссальных финансовых затрат. На эти цели было израсходовано 7 миллионов рублей. Чтобы понять значимость для того времени этой суммы, достаточно сказать, что годовой бюджет всей Российской империи составлял тогда 14 миллионов; получается, что при усреднении в течение 4-х лет каждый год на переселение расходовалась восьмая часть всего государственного бюджета.

* * *


Итак, переселение состоялось, поволжские колонии основаны. Как известно, любое новорождённое дитя должно получить имя, названия нужны и селу, и городу.

Названия колоний рождались по-разному. Барон Кано Борегард был родом из Швейцарии, поэтому в названиях своей группы колоний постарался, во-первых, оставить память лично о себе (Баронск, Кано, Борегард), во-вторых, о своей семье (Сусанненталь - в честь жены, Филиппсфельд и Эрнестинендорф – в честь детей), в третьих, о своей

родине: треть колоний из его группы получили названия швейцарских кантонов и городов – это Унтервальден, Шафгаузен, Цуг, Базель, Люцерн, Гларус, Золотурн, Берн, Цюрих и другие. В части названий сохранилась память о покинутых германских местечках или даже странах: Драйшпитц, Ляйхлинг, Гаттунг, Беттинген, Эрленбах, Шиллинг и другие. Некоторые колонии были названы по именам лиц, ставших авторитетными в период переселения: Бальцер, Кратцке, Гуссенбах, Антон, Байдек, Гримм, Штефан, Хильдман.

С 1768-го года некоторые колонии стали своего рода административными центрами, местами дислокации крайскомиссаров – официальных представителей государства, призванных непосредственно управлять группой колоний (округом). Окружными центрами сначала были Добринка, Бэр, Шиллинг, Норка – на правобережье, Шафгаузен, Екатериненштадт, Покровская Слобода (Казакенштадт), Мариенталь – на луговой. С течением времени положение менялось, на первые места выходили другие колонии: Мессер, Гримм, Зельман.

В начальный период жизни в России немцам пришлось перенести немало лишений и невзгод: эпидемий, засух, набегов кочевников (казахов, ставропольских калмыков, башкир). В этом же ряду стоят события, связанные с восстанием Емельяна Пугачёва. Он захватил Саратов 6-го августа 1774-го года, повесил дворян и солдат, защищавших город, разграбил казну Саратовской конторы иностранных поселенцев. 8-го августа он выпустил указ на немецком языке, обращённый к колонистам, зазывал их в своё войско, обещал льготы и хорошую плату за службу. Какая-то часть бездельников, неудачников и любителей поживиться чужим добром есть во всяком обществе. Нашлись такие и среди немцев. Они примкнули к Пугачёву, после чего он заявлял в некоторых своих последующих указах, что его «поддерживают поселённые на Волге саксоны».

Пугачёв двинулся вниз по Волге; армия его бесчинствовала и мародёрствовала и в русских, и в немецких сёлах. Известно, что в колонии Денгоф пугачёвцы повесили переселившегося из Германии поэта Людвига фон Платтена и его жену; ещё более жестоко расправились они с астрономом Георгом Ловицем, проводившим в районе Царицына исследования по заданию Российской академии наук.

Воспользовались ослаблением власти в период пугачёвского восстания и казахи (киргизы, или киргиз-кайсахи, как их тогда называли). Они напали на левобережные колонии, разграбили некоторые из них и увели в рабство около полутора тысяч человек. Им вослед со своими отрядами устремились поручик Г.Р. Державин и майор Г. Гогель. Они догнали захватчиков и отбили пленных. Часть колонистов погибла: кто при захвате, кто в пути, кто при освобождении.

Но время шло, люди упорно работали, и жизнь в колониях налаживалась, росло население, росло и благосостояние.

Немецкие колонии на Волге со временем стали зоной продуктивного многопрофильного сельского хозяйства. Кроме выращивания пшеницы и других злаковых культур, немцы занимались садоводством, пчеловодством, культивировали табак и горчицу, разводили рогатый скот и овец, занимались птицеводством – от кур до индюков. Славились и немецкие ремесленники: ткачи и кожевники, портные и вязальщики, краснодеревщики и обжигальщики кирпича, каретники и фургонщики. В городах Поволжья, и не только немецких, деловые люди из немцев основали немало заводов, фабрик, мельниц и других производств, некоторые из них стали опорными промышленными предприятиями не только на губернском, но и российском уровне.

В Саратове при советской власти действовали и пользовались славой (а, может быть, и ныне ещё живы) машиностроительный завод «Серп и молот», Метизный завод имени Ленина, мельзаводы №1 и №2, комбикормовый завод и хлебокомбинат №1. Но и тогда уже лишь единицы знали, что все они построены ещё в XIX веке и что хозяевами их были О.Беринг и И.Гантке, Д.Зайферт и Э.Борель, братья Шмидты и Ф.Райнеке.

А кому сегодня известно имя Генриха (Андрея Ивановича) Бендера, хозяина ткацких и прядильных фабрик, названных потом именами К.Либкнехта, К.Цеткин и К.Самойловой в городе Красноармейске и посёлке Красный Текстильщик? Мало кто ныне знает, что это за ткань такая – сарпинка, а ведь когда-то имела она в среде небогатого народа необычайно широкое распространение. И этому распространению немалым образом способствовали немецкие ткачи, и в первую очередь – фабрикант Г. Бендер. Сарпинку ткали и на его собственных фабриках, и во многих контролируемых им артелях, и бесчисленное число надомников по всему немецкому Поволжью, на него работавших. Бендер снабжал сарпинкой всю Россию, да и только ли Россию? Лишь самые старые саратовцы помнят, как на здании, занятом под обком коммунистической партии, предательски проступали срубленные буквы « А.Бендеръ» - там когда-то располагался его торговый дом. Всё это было, но так основательно забыто, словно никогда этого не было.

Уже в конце XVIII века в связи с ростом населения в поволжских колониях стала всё больше ощущаться нехватка земли. Правительство России пошло колонистам навстречу: император Павел I в 1797-ом году распорядился выделить им дополнительные участки из государственных пустующих земель. Но уже через 40 лет проблема эта встала снова и ещё более остро. И опять правительство сделало серьёзный шаг для её решения. В 1840-ом году Кабинет министров выделил поволжским колониям дополнительные земли, в основном на левобережье Волги, из расчёта 15 десятин на мужскую душу. На этих землях в течение последующих 25-и лет была основана 61 новая колония, в том числе на левобережье – 50, на правом берегу – 11. В названиях многих из них стояло слово «новый»: Ной-Бальцер, Ной-Норка, Ной-Мессер, Ной-Урбах, Ной-Лауб, Ной-Унтервальден, Ной-Варенбург и так далее. Названия эти сами за себя говорили, откуда эти новые колонии отпочковались.

Но земли всё равно не хватало. В начале XX века в России была сделана попытка изменения векового уклада жизни сельского населения, получившая название столыпинской реформы. Её целью было разрушение изжившей себя крестьянской общины и создание фермерских хозяйств. Многим безземельным крестьянам было предложено переселиться в Сибирь, где имелись свободные, удобные для полеводства земли. Немцы, в том числе поволжские, активно откликнулись на это предложение. Так появились очаги компактного проживания немцев в Омской губернии, на Алтае, в северном Казахстане.

Жили немцы с русскими и с другими народами Поволжья без вражды, но и без особой дружбы. Интересы их почти не пересекались; ни те, ни другие практически друг у друга ничего не заимствовали ни в обычаях, ни в хозяйственных делах. Даже в тех районах, где рядом были расположены немецкие и русские (или украинские) сёла, населённых пунктов со смешанным населением практически не было. Исключение составляли Бальцер, Екатериненштадт и Зельман. Но и там контакты ограничивались проблемами экономическими и хозяйственными. Дети посещали или немецкую, или русскую школу; правда, гимназии, реальные училища и учительская семинария в Бальцере, Екатериненштадте, Гримме и Зельмане были общими, и преподавание там велось на русском языке. Немалая часть населения этих больших сёл неплохо знала русский язык, не такой уж редкостью были и русские, владевшие языком немецким. Эти контакты дали интересный результат: Георг Дингес нашёл в поволжско-немецком языке более 800 слов, заимствованных из русского языка. Однако, смешения на этническом уровне не происходило: каждая часть населения исповедовала свою религию, ходила в свою церковь, пела свои песни и рассказывала детям свои сказки. Смешанные браки почти не встречались; если и были, то в основном в среде атеистической интеллигенции. Следует, однако, учесть, что всё сказанное верно лишь для досоветской России, потом многое изменилось.

Многое что изменилось уже с началом первой мировой войны. Российские немцы оказались без вины виноватыми в агрессивных устремлениях Вильгельма II. Начались немецкие погромы в городах, запрещено было говорить по-немецки на улицах и в общественных местах, закрыты были все немецкие газеты и типографии (хотя сказать, что меры эти были такими уж беспрецедентными, нельзя; во Франции, например, всё было суровее и жесточее – война есть война).

В немецком Поволжье, а также в других местах проживания немцев (Украина, Кавказ, Бессарабия) в официальных документах запрещено было использовать немецкие названия населённых пунктов, а только русские. И долго ещё, уже после окончания мировой войны и смены власти, не знали, как с этим быть, как называть: Бальцер или Голый Карамыш, Мессер или Усть-Залиха, Франк или Медведицкий Крестовый Буерак, Зельман или Ровное, Мариенталь или Тонкошуровка.

В царских правительственных кругах уже был разработан план переселения всех российских немцев за Урал (так что Сталин – не оригинален), но слишком долго раздумывали, а потом помешала Февральская революция. Успели только выселить в Омскую губернию всех немцев из губернии Могилёвской и из прифронтовой полосы.

В первый год мировой войны немцев, призванных на военную службу, направляли на фронты наравне с другими народами России, но уже с 1915-го года на Западный фронт – против Германии и Австрии – их посылать перестали, а только на Кавказский фронт – против Турции. Надо признать, что решение это было правильным и с военной, и с политической, и с нравственной точек зрения.

* * *

После революции немецкому населению Поволжья пришлось вынести всё то, что выпало на долю народов России: гражданскую войну, разруху, продразвёрстку, раскулачивание, репрессии 30-х годов, но вместе с этим ещё и два страшных голода, захвативших Поволжье в 1921-ом и 1933-ем годах. Сюда следует добавить и эпидемию сыпного тифа, безжалостно косившего людей в 1920-ом и 1921-ом годах. По подсчётам профессора А.Германа, в эти годы (1920-21) в немецком Поволжье умерло 150 тысяч человек, а в 1933-ем году смертность от голода превысила 50 тысяч.



После октябрьского переворота территория, на которой проживали поволжские немцы, стала полигоном для экспериментов в области административно территориальной и национальной политики новой власти.

В октябре 1918-го года декретом Совнаркома РСФСР была создана автономная область (трудовая коммуна) немцев Поволжья, в которую были включены немецкие поселения Камышинского и Аткарского уездов Саратовской губернии и Новоузенского и Николаевского уездов губернии Самарской. Центром автономной области стал Екатериненштадт (Баронск), получивший официальный статус города и вскоре переименованный в Марксштадт. Область подчинялась непосредственно Москве. Это было первое в советской России автономное образование, и хотя толчком для его создания послужила не внутриполитическая необходимость или настойчивое ходатайство местного населения, а давление Германии, с которой в марте 1918-го года был подписан кабальный мирный договор, так называемый Брестский мир, но опыт, накопленный в Поволжье, позже использовался властью при образовании других национальных автономий – областей и республик.

В начале 1924-го года автономная область была реорганизована в Автономную советскую социалистическую республику немцев Поволжья (АССР НП). Столицей республики был сделан город Покровск, который называться немецким мог с очень большой натяжкой (даже спустя 15 лет в Энгельсе, бывшем Покровске, проживало всего 10 тысяч немцев при общей численности населения в 73 тысячи).

В составе республики было образовано 14 кантонов, 9 из них – на луговой стороне, 5 – на нагорной. Названия им были даны по русским названиям их центров: Голо-Карамышский, Медведицко-Крестово-Буеракский, Тонкошуровский, Ровенский и так далее (поволжские представители в Москве, участвовавшие в подготовке официальных документов по преобразованию автономной области в республику, при решении вопроса об административно-территориальном делении, не согласились с названием «район», а предложили свой вариант – «кантон», употребительный во Франции, Швейцарии и Бельгии).

В 1926-ом году в СССР было упразднено губернское деление, вместо губерний были созданы большие административные единицы, получившие название краёв. В их числе был и Нижневолжский край с центром в Саратове, в составе которого с 1928-го года оказалась и АССР НП, утратив таким образом более высокий свой статус и очутившись в подчинении краевых властей (Нижневолжский край был огромен, он охватывал территорию нынешних Саратовской, Волгоградской, Астраханской областей и Калмыкии).

В 1934-ом году Нижневолжский край разделили на два края: Саратовский и Сталинградский, а в 1936-ом году АССР НП юридически была выведена из состава Саратовского края, который после этого стал называться областью, однако, подчинение Саратову во многих делах сохранилось.

В 1935-ом году в СССР было введено новое кантонное деление, кантонов стало не 14, а 22. Шесть из них были расположены на правом берегу Волги, остальные – на левобережье.

По официальным данным Всероссийской переписи населения 1939-го года в АССР НП проживало 605,6 тысяч человек, из них немцев – около 400 тысяч (проф. Герман приводит и другие сведения, почерпнутые им из закрытых ранее источников – 566 тысяч, то есть на 40 тысяч меньше, чем было официально объявлено).

Ниже приведены сконцентрированные воедино некоторые сведения, характеризующие АССР НП в целом и по отдельным кантонам (по официальным данным 1939-го года). Они располагаются в такой очерёдности:


  1. Номер по порядку.

  2. Название кантона по делению 1935-го года.

  3. Численность населения в тысячах человек.

  4. Площадь территории в тысячах кв.км

  5. Количество населённых пунктов.

  6. Название кантонного центра.

  7. Численность населения кантонного центра в тысячах человек.

  8. Современное название кантонного центра.

Символом * обозначены кантоны, вновь организованные в 1935-ом году, сокращения Сар и Вол обозначают область (Саратовскую или Волгоградскую), в составе которой оказался бывший кантон.
1) Бальцерский – 46,6 – 1,7 – 15 - г.Бальцер - 16,3 – г. Красноармейск – Сар

2) Гмелинский* - 15,5 – 1,7 – 20 – ст.Гмелинка – 2,5 – с.Гмелинка – Вол

3) Гнаденфлурский* – 20,3 – 1,7 – 36 – с.Гнаденфлур – 2,9 – с.Первомайское– Сар

4) Добринский* – 26,3 – 1,4 – 16 – с. Н. Добринка – 4,6 – с. Н. Добринка – Вол

5) Золотовский – 30,5 – о,9 – 24 – с. Золотое – 4,8 – с. Золотое – Сар

6) Зельманский – 30,5 – 1,7 – с. Зельман – 7,7 – с. Ровное – Сар

7) Иловатский* - 11,5 – 0,9 – 11 – с. Иловатка – 3,8 – с. Иловатка – Вол

8) Каменский – 18,4 – 0,9 – 10 - с. Гримм – 5,5 – п.Каменский – Сар

9) Краснокутский – 41,2 – 1,8 – 40 – с. Красный Кут – 13,1 – г.Красный Кут - Сар

10) Красноярский – 22,8 – 0,9 – 12 – с. Краснояр – 4,9 – с. Красный Яр – Сар

11) Куккусский* – 25,1 – 1,1 – 12 – с. Куккус – 3,5 – с. Приволжское – Сар

12) Лизандергейский* - 18,9 – 1,1 – 30 – ст. Безымянная – 1,9 – ст. Безымянная – Сар

13) Мариентальский – 28,9 – 1,4 – 33 – с. Мариенталь – 5,7 – с. Советское – Сар

14) Марксштадтский – 40,6 – 1,1 – 22 – г. Марксштадт – 16,5 – г. Маркс – Сар

15) Палласовский – 18,4 – 2,3 – 16 – с. Ной-Галка – 6,7 – г. Палласовка – Вол

16) Старополтавский – 13,7 – 1,4 – 18 – с. Ст. Полтавка – 2,0 – с. Ст. Полтавка – Вол

17) Терновский – 17,9 – 1,2 – 13 – с. Квасниковка – 4,1 – с. Квасниковка – Сар

18)Унтервальденский – 32,8 – 1,2 – 25 – с. Унтервальден – 2,6 – с. Подлесное – Сар

19) Фёдоровский – 21,0 – 1,4 – 19 – ст. Мокроус – 2,8 – ст. Мокроус – Сар

20) Франкский – 29,5 – 1,1 – 16 – с. Диттель – 2,1 – с. Алёшники – Вол

21) Экгеймский* - 29,9 – 1,5 – 28 – с. Экгейм – 3,0 – с. Усатово – Вол

22)Эрленбахский* - 120 – 06 – 11 – с. Обердорф – 2,4 – ст. Купцово – Вол.


Таким образом, получается, что в 22 кантонах на территории в 28400 квадратных километров в 452-х населённых пунктах Республики немцев Поволжья проживало 527300 человек. Сюда следует ещё добавить город Энгельс, численность населения которого составляла 73200 человек, и принадлежавший РНП посёлок Красный Текстильщик с 5100 жителями. В итоге и получаются искомые 605600 человек, объявленные в результатах переписи населения 1939-го года.

Небезынтересно сравнить сведения о числе жителей кантонных центров из этой таблицы с аналогичными данными переписи 1912-го года по так называемым материнским колониям, то есть тем, что были основаны в 1764- 1767-ом годах (среди кантонных центров таких – 10).

В Бальцере в 1912-ом году проживало 11,5 тысяч человек (в 1939-ом году -16,3 тысячи), в Добринке - 5,4 тысячи и 3,6 тысячи соответственно; Зельман - 8,1 и 7,7; Гримм - 11,8 и 5,5; Краснояр - 7,9 и 4,9; Куккус - 3,8 и 3,5; Мариенталь – 7,6 и 5,7; Марксштадт - 12,0 и 16,5; Унтервальден – 4,6 и 2,6; Диттель – 6,6 и 2,1.

Если не считать двух городов, где численность населения увеличилась, то во всех сёлах она уменьшилась, в некоторых случаях (Гримм, Диттель) – в разы. Республика и к 1939-му году не смогла восстановить потери населения, нанесённые послереволюционными событиями: гражданской войной, голодом и тифом 1921-го года, коллективизацией, голодом 1933-го года, постоянными репрессиями. Истинное положение было ещё хуже; ведь установлено, что официальные сведения по переписи 1939-го года - фальсификация в сторону увеличения.

* * *

28 августа 1941-го года советская власть издала указ «О переселении немцев, проживающих в районе Поволжья».



За 20 дней, с 1-го о 20-е сентября, всё немецкое население Республики немцев Поволжья, а также Саратовской и Сталинградской областей было погружено в товарные эшелоны и отправлено в места высылки: в Красноярский край – 77 тысяч человек, в Алтайский край – 73 тысячи, в Омскую область – 66 тысяч, в Новосибирскую область – 77 тысяч, в Кустанайскую, Павлодарскую, Акмолинскую и Североказахстанскую области Казахстана – 68 тысяч человек.

Несколько позднее были выселены немцы из других мест компактного проживания (Днепропетровская, Запорожская, Полтавская, Одесская, Херсонская, Мариупольская области Украины, Крым, Азербайджан, Молдавия), а также из всех городов и других населённых пунктов СССР.

В жизни советских немцев наступил период страданий и унижений, геноцида и деградации.

Ко дню победы над Германией в мае 1945-го года каждый второй из выселенных в 1941-ом году советских немцев был мёртв.

Республика немцев Поволжья была разделена между двумя областями: 15 кантонов вошли в состав Саратовской области, остальные 7 – в состав Сталинградской.

В начале 1942-го года не стало и немецких названий населённых пунктов.

На истории немцев Поволжья была поставлена окончательная точка.

**********


Город Бальцер и его округа

Основанный немецкими колонистами, город стоит в 80-ти километрах южнее Саратова и на двенадцатикилометровом удалении от Волги.

Почему колонию заложили именно на этом месте? Известно, что первым условием для жизни людей является наличие удобного для использования источника воды. Конечно, лучшего в этом отношении места, чем Волга, не найти, но волжские берега были уже заняты. А здесь вода была, и ценность представляла не маленькая речушка, протекавшая по дну глубокого и широкого оврага, а другое: на одном из изгибов её русла склон этого оврага становился резко обрывистым, и из нижней части обрыва изливались многочисленные мощные родники с чистейшей водой. Рядом с этими родниками и заложили колонию. Поселенцы их расчистили, благоустроили, сделали удобный подъезд.

А речушка, в которую сливались воды этих родников (Большого родника, как говорили в нашем детстве), впадает в речку побольше под названием Карамыш,* да и сама она тоже называется Карамыш, только Голый.

Считается, что колонию основали 90 переселенческих семей из Германии. Это утверждение, скорее всего идёт издавна из самого Бальцера, так как его повторили и Петер Зиннер, и Карл Штумп, да и краеведческий музей города Красноармейска соглашается с ними.

Официальным годом основания города считается год 1766-ой.

Если же взять поимённый список колонистов, прибывших в колонию за три года и считающихся её основателями, то в нём мы найдём 94 фамилии; в их числе - 87 глав семейств, 1 вдовец, 2 неженатых молодых человека и 4 вдовы. Видимо, после небольшой утряски и образовались эти традиционно называемые 90 семей

Если быть очень пунктуальным, то годом основания колонии следует считать год 1765-й. Именно в этом году, 28-го августа, на место будущей колонии Бальцер прибыли первые 13 семей переселенцев. Более справедливо было бы называть только их основателями, именно они, прибыв на почти голое место, заложили, образно говоря, первый камень. Это были выходцы из Гессена (7 семей) и из Пфальца (6 семей). 10 глав семейств были крестьянами, 1 - портным, 1 - кузнецом, а один вообще был отставным капитаном фузилёрского полка (Якоб Дорлош из Гессена).

В 1766-ом году в колонию прибыли ещё 23 семьи. Большей частью они были выходцами из Пфальца - 14 семей, остальные - кто откуда: из Гессена - 2, из Бадена - 4, из Швейцарии - 1, неизвестно откуда - 2 семейства. И ещё через год, среди лета 1767-го года, прибыла последняя партия. Это была довольно большая организованная группа - религиозная община реформатов-кальвинистов из гессенского графства Изенбург.

По переписи 1768-го года в колонии насчитывалось 377 человек.





Город получил название по имени Бальцера* Бартули, крестьянина из Гессена, одного из переселенцев 1765-го года. Именно он стал лидером этой группы, а не капитан Дорлош, как следовало бы ожидать. Позднее колония получила ещё и русское название Голый Карамыш - по речке, на которой она была заложена

В Бальцере утвердился принесённый переселенцами из Гессена верхнегессенский диалект немецкого языка. Согласно исследованиям профессора Дингеса, на нём говорили

ещё в трёх сёлах бальцерской округи: Норке, Гуке и Куттере.

Хотя среди немецких переселенцев не было выходцев из Саксонии, тамошние русские (а это продолжало наблюдаться ещё и в XX веке) называли немцев саксонами; видимо, это название закрепилось за немецкими колонистами с давних пор (ещё Пугачёв в своём указе утверждал, что его « поддерживают поселённые на Волге саксоны»). Не исключено, что слово «саксоны» у какой-то части русских служило для обозначения всех немцев (по-фински, например, немцы тоже зовутся «сакса»).

Местный диалект был далёк от литературного немецкого языка. Бальцерские немцы говорили “kruus” вместо “gross”, “braat” вместо “breit”, “Kou” вместо “Kuh”, и даже русское «здравствуйте» в устах некоторых звучало как «страаст».

Земельные угодья поселения располагались больше к северу и к западу от него, чем к югу и востоку; с юга близко были земли соседней колонии Моор, а с востока, километра за три, начинался массив смешанного леса (дуб, берёза, липа, вяз, клён).

Строилась колония планомерно. Довольно широкие прямые улицы делили её на одинаковые по размеру квадраты-кварталы. В каждом квартале лицом на улицу строилось 8 домов: 4 - по углам и ещё 4 - между ними; внутриквартальная площадка делилась между хозяевами поровну. На этих участках, кроме жилого дома, возводились традиционные немецкие постройки, разбивались сад и огород.

Самым первым колонистам, если верить отчётам Саратовской конторы, были построены обещанные правительством деревянные дома. Потом же, по мере роста населения, большинство домов и надворных построек стали сооружать из камня-известняка на глиняно-песчаном растворе. Дома эти обмазывались опять-таки слоем глины, смешанной с песком, соломой и даже навозом, потом их белили мелом. Цоколи выкладывались из красного кирпича на глиняно-песчаном или известковом растворе.

Продолжали, конечно, строить дома и деревянные, а люди побогаче – и кирпичные, но их было значительно меньше, чем каменно-глиняных.

Крыши у домов были разные: железные, дощатые, соломенные; на первых порах - преимущественно соломенные. Устраивались они с отменным мастерством: по деревянной обрешётке особым образом укладывались и прочно крепились одинакового размера плотно связанные снопы.

Каждое подворье от улицы отгораживалось высоким дощатым сплошным забором, в котором устраивались ворота и калитка. Воротный проём сверху имел перемычку с козырьком на 2 стороны. Высота ворот позволяла въехать во двор конному возу с сеном, ширина - около трёх метров. Запирались они прочной перекладиной, надежно крепившейся на воротных столбах. Калитки устраивались прочные, с коваными навесами, щеколдой и засовом, и такие широкие, чтобы могла пройти даже стельная корова.

Блок надворных построек традиционно включал в себя летнюю кухню, дровяник (он же погребица), конюшню и шаер (Scheuer) - большой сарай для хранения телег, саней и инвентаря.

Особое слово – о погребах. Немецкие семьи были большими, зачастую очень

каменными были и высокие полукруглые своды. Погреб имел хорошую естественную вентиляцию, в нём было прохладно и сухо. Места там хватало для всего: и для картофеля,

* Имя Бальцер есть трансформация имени Бальдр – так звали одного из богов древнегерманской мифологии. Отсюда и имя Вальтер.

и для свёклы, и для моркови, редьки, брюквы и так далее; в больших двухсотлитровых деревянных кадках квасили капусту, солили огурцы и помидоры, мочили арбузы, яблоки и сливы.

Перед каждым домом устраивался обязательный палисадник.

Практически весь строительный материал был местным. На выходах известняка была разработана каменоломня, был глиняно-песчаный карьер (в детстве называли мы его «Большая яма»). На небольших кирпичных заводиках выпускался кирпич отменного качества: не только прямоугольный, но и фигурный, не только красный, но и синеватый, и зеленоватый.

В начальный период освоения целины основным поставщиком лесоматериалов для строительства и дров на топливо был тамошний лес. Однако, уже в начале XIX века властям стало ясно, что при таких темпах вырубки в ближайшее время от леса ничего не останется (необходимо учесть что в русских деревнях дома строились только деревянные, из дубовых брёвен), были введены запретные меры, регламентирующие порядок вырубки; одновременно в Шиллинге была организована лесная биржа, куда древесина сплавлялась с верховий Волги и где была налажена её распиловка.

Были неподалёку и меловые горы.

Когда Бальцер стал разрастаться, появились трудности с доставкой воды с Большого родника. Проблема была решена известным способом - копкой колодцев. Грунтовые воды там залегают низко, колодцы потребовались глубокие, до тридцати метров. Не каждой семье под силу было иметь свой колодец, так что они устраивались в основном общественные. Хочется заметить, что бальцерские родники и действовали, и использовались ещё и в сороковых, и в пятидесятых годах XX столетия (да и дальше бы не иссякли), но в конце пятидесятых в городе начали строить водопровод, нужда в родниках отпала; за ними перестали ухаживать, а потом и вовсе засыпали. А жаль: и зрелище впечатляющее, и вода отличная, чистая-пречистая.

В 1788-ом году в колонии было 100 дворов и проживало 700 человек. В 1894-ом году жителей было более 9 тысяч человек, а по переписи 1912-го года - почти 12 тысяч. Статус города Бальцер получил только в 1918-ом году, до этого официально числился селом Камышинского уезда.

С конца XIX века население Бальцера стало расти несколько быстрее, чем в других колониях. Связано это было с развитием в нём текстильной промышленности, толчок которому дал крупный фабрикант Генрих Бендер, местный уроженец. По размаху своей деятельности он быстро вышел за пределы родной колонии, в самом же Бальцере в его сарпинковых заведениях работало более трёх тысяч человек, включая сюда и надомников, которых он обеспечивал ткацкими станками и пряжей.

Известностью в городе пользовался и местный фабрикант Генрих Магель, владелец вязальных заведений (предки его, как и предки Бендера, были в числе основателей колонии). После октябрьского переворота 1917-го года он сумел эмигрировать в Германию, там он стал одним из руководителей союза “Wolgadeutsche” («Поволжские немцы»).

Перед революцией в Бальцере работало 26 сарпино-ткацких заведений, крупное производство по изготовлению чулок и вязальных изделий, 24 кустарных кожевенных мастерских, 15 небольших красилен, заводик по выпуску «постного» масла. Кроме того, функционировала основанная в 1884-ом году фабрика (мастерская) по производству земледельческих орудий и колёс.

Вот как Райнхард Кёльн в повести “ Durch die Schule des Leben” описывает свой приезд в Бальцер в 1920-ом году:

“In Balzer trafen wir vor Sonnenuntergang ein. Durch die offenen Fenster der einstoekigen, meist von Lehm und Ziegeln gebauten Haeuser war das Klipp-Klapp Der Webstuhl zu hoeren. Hier war jeder Einwohner Weber, Farber oder Gerber.”

Не так чтоб совсем уж точно, но показательно.

В ходе гражданской войны традиционные бальцерские производства сильно пострадали. Возрождаться они начали только в середине двадцатых годов. На основе бендеровских, магелевских и других предприятий после их восстановления, укрупнения и кое-какой реконструкции были открыты прядильно-ткацкая фабрика, получившая имя Карла Либкнехта, вязальная фабрика имени Клары Цеткин, ткацкая фабрика «Цукунфт»; был организован «Каракомбинат» - комплексный трест, включивший в себя металлообрабатывающую, кожевенную и силикатную промышленность Бальцерского, Каменского и Золотовского кантонов (просуществовал он, правда, недолго и был расформирован, а входившие в него предприятия распределены по разным ведомствам). Фабрика земледельческих орудий превратилась в ремонтно-механический завод «Арбайтер», продолжили работу в разное время запущенные объединённый кирпичный завод и немалое число промысловых, ткацких и вязальных артелей.

Надо сказать, что за годы, прошедшие от объявления Бальцера городом и до его ликвидации как немецкого города с началом войны, он так и не сумел преодолеть своей двойственной сущности по облику и содержанию и продолжал оставаться чем-то средним между городом и селом. С одной стороны, значительная численность населения (16,3 тысячи по переписи 1939-го года), широкие прямые улицы, наличие двухэтажных кирпичных зданий, центральная площадь (до 1932-го года на ней стояла внушительная кирха), солидный уровень промышленности - это явные городские признаки. С другой стороны, почти не освещённые и не имеющие твёрдого покрытия улицы (булыжником замощёны были только Первомайская, частично Большая Ленинская и Интернациональная улицы), подсобное хозяйство почти в каждом подворье, отсутствие водопровода и канализации. Впрочем, очень многие города СССР имели именно такой облик.

Если пренебречь незначительным грузо-пассажирским потоком, шедшим по грейдеру Саратов - Царицын (Сталинград), то единственной транспортной артерией, связывавшей город с внешним миром, была Волга. Пристань находилась в Ахмате, до которого – 18 километров; город с пристанью были соединены единственной в округе дорогой с твёрдым покрытием (из булыжника, да и то не на всём протяжении).

Железная дорога Саратов - Сталинград прошла в стороне от города; это было в 1942-ом году, уже после выселения немцев. До ближайшей железнодорожной станции Карамыш (это рядом с Мессером) оказалось 12 километров.

До 1941-го года в городе имелось 7 школ: 2 начальные, 3 семилетние, 2 средние, причём 4 из них были русско-немецкими, 3 - чисто немецкими. Были ещё фельдшерско-акушерская школа, филиал Саратовского текстильного техникума и 2 школы фабрично-заводского ученичества (ФЗУ). После депортации немцев школы были закрыты и, кроме одной, открывшейся в сентябре 1942-го года, возобновили свою работу лишь осенью 1943-го года, да и то не все, а только 4 из них.

В немецком Бальцере действовал колхозно- совхозный театр (один из двух в АССР НП), размещался он в двухэтажном кирпичном здании, отобранном у лютеранской церкви и превращённом в Дом культуры. Был и кинотеатр, который и после войны там функционировал, пока в середине 50-х годов на фундаменте лютеранской церкви не возвели новый под названием «Октябрь».

В Бальцере издавали 2 газеты, одну на русском языке, другую на немецком, и назывались они одинаково - «Ленинский путь» и «Lenins Weg».

* * *

Размеренный бюргерско-бауэрский уклад жизни не является той средой, в которой рождались бы дерзкие характеры, острые умы и парадоксальные мыслители. Но люди способные и даже очень способные рождаются в любой среде. Бальцер здесь не является исключением.



Выходцами из Бальцера были широко известные в Поволжье предприниматели Борели. Георг Борель прибыл из Баден-Бадена в 1766-ом году. Его правнук Иоганн Борель в 40-х годах XIX века начал активную посредническо-спекулятивную деятельность с сарпинкой, потом перешёл на зерно. Создав таким образом первоначальный капитал, он взялся за мукомольное производство. В 1866-ом году он приобрёл в Саратове у купца Уварова большую водяную мельницу. Возмужавший сын его Эммануил (1837-1905 г.г.) активно подключился к делу отца. В 1876-ом году отец и сын построили в Саратове вторую паровую мельницу (первую соорудил немецкий предприниматель Д. Зайферт в 1865-ом году). Потом была пущена в эксплуатацию ещё одна борелевская мельница.

Возглавивший дело после смерти отца Э.И. Борель в 1982-ом году учредил торговый дом «Борель и сыновья». В 1905-ом году фирму унаследовал его сын Эммануил Эммануилович.

Пшеничная мука с борелевских мельниц сбывалась не только в Поволжье, но и на биржах многих других городов, в том числе Москвы, Петербурга, Хельсинки, Баку.

В 1913-ом году имущество торгового дома Бореля (вместе с его личным капиталом) оценивалось более чем в 11 миллионов рублей, что по тому времени было очень крупным состоянием. Достаточно сказать, что Э. Борелю, кроме трёх его мельниц, принадлежало 30 тысяч гектаров посевных земель и леса, 2 цементных завода, элеваторы, амбары, торговые склады, заведения по производству лекарственных трав, лесопилка и другие производства.

После октябрьского переворота имущество фирмы было национализировано, частично разграблено. Сам владелец со своей семьёй эмигрировал в Германию.

В Бальцере в 1870-ом году родился и провёл раннее детство известный в своё время талантливый художник Яков Яковлевич Вебер*.

В Бальцере (хотя не исключено, что в Денгофе) в 1894-ом году родился поэт и педагог Александр Вюртц (поэтический псевдоним - Александр Волгарь). О его жизни сохранилось мало сведений.

Некоторое отношение к Бальцеру имел профессор Вальдемар Фридрихович Альтергот. Родился он в Саратове в 1904-ом году. Мать его была бальцерской уроженкой. С1919-го по 1926-ой годы Альтергот жил у деда в Бальцере, учился тут в школе-девятилетке. Последний класс школы он заканчивал в Саратове, в немецкой школе-девятилетке, что открыта была в части помещений бывшей мужской гимназии №1, дававшей выпускникам право преподавания в начальных классах немецких школ. После её окончания Альтергот один год учительствовал в Мессерской школе, а потом поступил на естественное отделение Саратовского университета. После его окончания в 1931-ом году он работал преподавателем в Энгельсском пединституте и одновременно учился в университетской аспирантуре у профессора К.Г. Сухорукова и академика А.А. Рихтера. В1936-ом году он защитил кандидатскую диссертацию и до 1941-го года в университете.

В 1941-ом году Альтергот вместе с семьёй был депортирован в Акмолинскую область, а в январе 1942-го года отправлен в трудармию на строительство Челябинского металлургического завода («Бакалстрой»). После войны он работал там же, в Челябинске, на биохимическом заводе.

К научной деятельности Альтергот возвратился только а 1957-ом году. Он уехал в Новосибирск, и там в короткий срок (в Сибирском филиале Академии наук СССР) стал и доктором биологических наук, и профессором. Ведя научные исследования по обширной тематике, он вскоре стал одним из наиболее авторитетных специалистов в области фитофизиологии растений.

Умер В.Ф. Альтергот в 1981-ом году, похоронен в Новосибирске.

Бальцерское происхождение имеет и известная медицинская династия Грасмиков. Её родоначальником был Александр Людвигович Грасмик (1869-1920 годы). Его предок, Иоганнес Якоб Грасмик, прибыл в только что заложенный Бальцер в 1766-ом году из гессенского города Рорбаха вместе со своей женой Иоганной Элизабет, урождённой Май. А.Л. Грасмик закончил Дерптский университет. В 1898-ом году он вместе с доктором

* О его жизни – далее, в очерке «Яков Вебер»

Букхольцем на свои средства построил в Саратове больницу для бедных. Он был врачом широкого профиля: хирургом, гинекологом, терапевтом.

Его сын Теодор (1896-1974 годы) учился на медицинском факультете Саратовского университета и одновременно работал в отцовской клинике, ассистируя ему на операциях. В годы гражданской войны он был призван в Красную армию и служил хирургом в госпиталях. С1924-го года Т.А. Грасмик жил в Марксштадте, получил звание заслуженного врача РСФСР, стал кандидатом медицинских наук. С самого начала Великой отечественной войны он снова в армии – главный хирург нескольких госпиталей, организованных в Энгельсе. После выхода указа от 28-го августа 1941-го года Т.А.Грасмик с семьёй был выслан на Алтай. И там он оперировал, практически не имея инструментов. В январе 1942-го года он был отправлен в трудармию, на строительство одного из участков железной дороги Казань – Сталинград. С 1944-го года – в городе Нижнем Тагиле, в Тагиллаге НКВД, где вначале работал на лесоповале, затем был переведён в медсанчасть хирургом. С 1946-го по 1972-ой годы он руководил хирургическими отделениями в больницах Нижнего Тагила. Т.А. Грасмик – автор 20-ти работ, опубликованных в журналах «Хирургия» и «Вестник хирургии». Похоронен в Нижнем Тагиле.

Сыновья Т.А. Грасмика Герхард и Арно оба закончили Новосибирский медицинский институт, возвратились в Нижний Тагил; они тоже хирурги, кандидаты медицинских наук. Их сыновья Александр и Сергей после окончания в 1980-ом году Свердловского медицинского института* тоже стали работать хирургами в Нижнем Тагиле. Стали врачами и их младшие братья.

Конечно, Борелями, Бендерами, Вебером, Вюртцем и Альтерготом вряд ли исчерпывается список бальцерских знаменитостей, но многие годы гонений на российских немцев и политика умолчания обо всём, что связано было с ними, сделали своё дело: имена многих достойных отечественной славы их представителей растворились в неизвестности.

Вот совсем недавно случилось узнать, что с Бальцером , пусть совсем недолго, но была связана жизнь Роберта Кляйна, капитана Красной армии, партизана в годы войны 1941-45-го годов. Он родился в 1913-ом году неподалёку от Бальцера, в немецком селе Мюллер. После семилетней школы он поступил в Энгельсе на авто - тракторное отделение сельскохозяйственного техникума, после окончания которого в 1931-ом приехал в Бальцер. Здесь он стал работать механиком в местной МТС, но в 1932-ом году был призван в армию и больше ни в Бальцер, ни в Красноармейск не возвращался. Во время войны Роберт Кляйн был и в подполье, и в партизанской бригаде. «За мужество и героизм», как сказано в указе, в январе 1944-го года ему было присвоено звание Героя Советского Союза.

* * *

После выхода в свет указа от 28-го августа 1941-го года немецкое население Бальцера разделило судьбу всего немецкого народа страны.



Сразу же после выселения немцев в город хлынули беженцы из Украины, Белоруссии и западных областей России. Чтобы хоть как-то перезимовать (а зима 1941-го года была ранняя и очень холодная), на топливо вырубили все сады и палисадники, в печку пошли заборы, а то и надворные постройки, крыши, полы, оконные рамы незанятых домов.

Со временем и стены этих домов были разрушены, обвалились погреба, всё

заросло бурьяном. В прежних границах город сумел восстановиться только к шестидесятым годам, да и то большей частью за счёт сёл как самого Красноармейского района, так и района Золотовского, откуда жители, которым, наконец, выдали паспорта,

* Моя старшая дочь Ольга училась вместе с ними в одной группе.

хлынули в город, зачастую вместе со своими деревянными домами.

Но это был уже совсем другой город, другой и по сути своей, и по названию.

По переписи населения 1959-го года число жителей города Красноармейска составило 18 тысяч человек.

* * *


Первые три немецких поселения в бальцерской округе, получившие названия Антон, Байдек и Шиллинг, были основаны в 1764-ом году.

В1765-66-ом годах появились колонии Бальцер, Гримм, Моор, Денгоф, Мессер, Бауэр, Куттер, Гукк и Норка.

Колонисты были выходцами из различных германских земель: Гессена, Пфальца, Вюртемберга,Бадена; в связи с этим в колониях утвердилось несколько диалектов немецкого языка. При этом небезынтересно отметить, что говор жителей в соседних русских сёлах тоже отличался один от другого: в Ахмате сильно окали, в соседнем Мордовом акали и говорили «чё» вместо «что» и «чего», в Бобровке вместо «ч» говорили «щ» («Пощём лущок?» – дразнили их), в Старой Топовке тоже акали, но половина из них ещё и якала. Так что сборным в этих местах оказалось не только немецкое, но и русское население.

Немецкие сёла располагались одно от другого или от русских сёл на расстоянии 9-12 вёрст. Численность первых поселенцев в каждом из них была примерно одинакова: 70-90 семей, количество и качество выделенных земель- так же; разве что Норка составляла некоторое исключение.

Перепись населения, произведённая в 1788-ом году, дала такую картину: самая крупная колония - Норка с 1378 жителями, потом следовали Гримм - 922, Денгоф - 711, Бальцер - 700, Мессер и Шиллинг - по 580. Окружными центрами тогда были Шиллинг и Норка. Через 100 с лишним лет, по переписи 1894-го года, оказалось, что Норка по-прежнему самая крупная колония с населением 10500 человек, дальше шли Гримм - 9260, Бальцер - 9100, Гукк - 7350, Денгоф - 6240, Мессер - 6100, Байдек- 5970, Шиллинг- 3850 человек. И вот, наконец, результаты последней переписи населения, произведённой в царской России, в 1912-ом году. И по ней Норка оставалась самой крупной колонией - 14240 жителей. За ней следовали: Гримм - 11800 человек, Бальцер - 11500, Гукк - 9600, Денгоф - 8350, Байдек - 7050, Моор - 5700, Куттер - 4200, Шиллинг - 3570 и Антон - 3100. Волостными центрами были Бальцер, Гримм и Норка, по русским сёлам - Старая Топовка и Ахмат.

* * *


Норка. На протяжении многих лет, до самого 1917-го года, была она не только самой многочисленной по населению, но и самой богатой колонией в округе. Получилось когда-то так, что ей, самой удалённой и от Волги, и от других сёл, немецких и русских, досталось земель больше, чем другим.

Уже в начале 19-го века стало очевидно, что эта колония собирает больше зерна, чем собиралось в других сёлах, будь они немецкими или русскими. Очевидно стало и то, что достигалось это не столько за счёт несколько больших, чем у других, земельных угодий, а сколько за счёт большей урожайности с десятины, что было следствием более высокой культуры земледелия.

Постоянные излишки зерна в колонии послужили толчком для выделения из числа её жителей целой группы колонистов повышенной активности, которые основной своей профессией сделали не земледелие, а торгово- посредническую деятельность. Они скупали зерно и у своих односельчан, и в соседних сёлах, потом перепродавали его или на ярмарках крупным оптовым торговцам, или непосредственно предпринимателям-мукомолам, в основном саратовским.

Довольно быстро разбогатев, они построили вместительные зернохранилища, и имели после этого возможность реализовывать свои запасы зерна тогда, когда цена на него достаточно поднималась. Происходило это зимой, как раз тогда, когда свободны от полевых работ были и односельчане, и их рабочие лошади. Обозы формировались большие - по 50-70 саней. Услугами посредников из Норки пользовались известные саратовские мукомолы-немцы: Ф. Райнеке, Д.Зайферт, Э. Борель, братья Шмидты.

Как-то так получилось, что Норка прославилась не только достижениями в земледелии, но и некоторыми своими пасторами, личностями далеко не ординарными.

Роль церкви в жизни дореволюционной России нельзя недооценивать; особенно высока она была в сельской местности, где священнослужители своим авторитетом могли обеспечить не только высокий нравственный уровень своих прихожан, но и могли благотворно влиять на культурно и хозяйственный уровень их жизни. Норка - один из примеров тому.

Первым пастором в Норке был Иоганн Георг Гервиг (1714-1782 годы). Он родился в саксонском городе Ауэ, закончил теологический факультет Марбургского университета. В 1767-ом году он прибыл в Россию вместе с колонистами, около двух лет возглавлял приход в Екатериненштадте. В 1769-ом году он был переведён в Норку и до конца жизни прослужил здесь пастором. Он построил первую (деревянную) церковь, открыл приходскую школу, в которой сам был и учителем. Своим чутким отношением к прихожанам, готовностью всегда помочь, с одной стороны, и бескомпромиссностью в вопросах веры и нравственности, с другой стороны, он заслужил искреннее уважение своей паствы, и это уважение сохранил до конца дней своих.

Через полтора года после смерти Гервига в норкинский приход прибыл новый пастор. Им был Иоганн Батиста Каттанео (1746-1831 годы), уроженец Швейцарии. Образование он получил на теологическом факультете Цюрихского университета и после этого 18 лет служил на родине в одном из приходов.

В 1784-ом году по приглашению общины он прибыл в Норку, прибыл основательно - с семьёй, в которой было шестеро детей, и как потом оказалось, прибыл надолго. Пасторов в округе не хватало, и какое-то время он обслуживал общины и Гука, и Мессера, и Бауэра.

Каттанео был не только священником, но и врачом, и агрономом. От болезней он пользовал своих пациентов и как терапевт, и как хирург, а иногда и как акушер. Всем своим авторитетом - и личным, и церковным - старался он внедрить в практику свои знания по агрономии, способствовал развитию в Норке (да и в других колониях) огородничества, садоводства и пчеловодства. Именно ему, его знаниям в агротехнике и его настойчивости обязаны были крестьяне из Норки более солидными, чем у соседей, урожаями зерновых культур и более высоким, чем у других, уровнем жизни.

В Норке Каттанео прослужил 47 лет, а в целом пасторский стаж составил 65 лет. Он оставил после себя записки-воспоминания, которые долгое время хранились в лютеранско-евангелической консистории в Саратове и были опубликованы пастором И.

Эрбесом в США только в 1925-ом году.

Значительный след в истории колонии оставил и пастор Кристофер Генрих Бонвеч (1804-1876 годы). Родился он в Вюртемберге в городе Метцингене. Получив теологическое образование, он уехал в Россию и почти 20 лет исполнял службу в немецких приходах Тифлисской губернии.

В 1845-ом году он прибыл в Норку, и она стала его духовным прибежищем на три десятка лет. Человек широко образованный, он следовал пути, проложенным пастором Каттанео; как и он, был пастор Бонвеч не только священнослужителем, но и лекарем, и учителем, и агрономом. Надо сказать, что эта многофункциональность протестантских пасторов вкупе с их высоким нравственным, почти аскетическим образом жизни, была той путеводной звездой, которой следовали их прихожане, когда вставал перед ними вопрос - как много лет позже сформулировал В.Маяковский - «делать бы жизнь с кого».

Оставили о себе память и потомки Генриха Бонвеча. Один его сын, Натаниэль (1848-1925 годы), тоже был сначала пастором (он получил образование в Дерптском университете), потом уехал в Германию и стал там профессором Геттингенского университета. Он оставил после себя записки «Geschichte der deutschen Kolonien an der Wolga», послужившие основой для исторического исследования о немецких колониях на Волге, выполненного его сыном Герхардом Бонвечем, профессором Ганноверского университета.

Ещё один сын Генриха Бонвеча, Самюэль (1832-1914 годы), тоже был лютеранским пастором сначала в Поволжье, потом в Курске.

Известен также пастор Эмилий Бонвеч (1861-1928 годы), сын Самюэля, а также Герберт Эмильевич Бонвеч (1894-1960 годы), доктор наук, специалист в области органической химии.

Уроженцем Норки был Александр Клаус (1829-1887 годы), сын местного кюстера (помощника пастора). Он закончил Саратовскую гимназию и после этого сначала был служащим Саратовской конторы иностранных поселенцев, затем в Петербурге - чиновником Министерства двора и госуделов, позднее - вице-директором одного из департаментов Министерства транспорта. При этом он активно занимался научно-исследовательской и литературной деятельностью. Он автор книги «Наши колонии», серьёзного и обширного труда о жизни поволжских немцев.

Пастором в Норке в период с 1912-го по 1925-й годы был ещё один известный лютеранский деятель - Фридрих Ваккер (1886-1938 годы). Он родился в Камышине, в 1912-ом году закончил теологический факультет Юрьевского (Дерптского) университета. Во время голода 1921-22 годов он занимался распределением по сёлам Бальцерского уезда продовольствия, поставляемого Национальным лютеранским советом России. В 1925-м году его перевели в Ленинград преподавателем в лютеранскую семинарию, и работал он там до её закрытия властями. В 1930-ом году он был арестован органами ОГПУ по обвинению в «контрреволюционной деятельности», осуждён на 3 года и отбыл этот срок в лагере специального назначения в Иркутской области. При освобождении ему было официально объявлено, что он лишён права заниматься проповеднической деятельностью. Предписания этого пастор Ваккер выполнять не стал, и в1937 году был вторично арестован и через год погиб в лагере.

* * *


Достопримечательностями большого села Гримм были Центральная школа, чугунолитейный завод и особая веялка, получившая название «веялка-колонистка».

Открытие так называемой Центральной школы в Гримме связано с именем местного пастора Карла Фридриха Георга Конради (1794-1857 годы).

Он родился в Моравии, образование получил в университетах Вены и Ростока. В 1820-ом году он прибыл в Россию и был направлен пастором в Гримм. Это был человек творческой и ищущей натуры. Он предложил проект школьного учебника, выступал с программами реформирования приходских школ, в частности, ратовал за включение в программы изучения русского языка, который не преподавался ни в одной немецкой приходской школе Поволжья. Он же выдвинул проект организации пяти окружных школ с семилетним сроком обучения, выпускники которых имели бы право преподавать в школах начальных. Российское правительство частично согласилось с этим проектом. В 1833-ем году было открыто две таких школы, получивших название центральных: одна в Гримме- для правобережных колоний, другая в Екатериненштадте - для колоний левобережных. В 1866-ом году преподавание в центральных школах было переведено на русский язык, и школа в Гриме стала называться Лесно-Карамышским центральным русским училищем.

Школа в Гримме пользовалась популярностью, её закончили многие представители немецкой интеллигенции, в том числе такие известные, как Георг Дингес, Пауль Рау, Август Лонзингер, Франц Шиллер.

С 1827-го года Конради, оставаясь пастором в Гримме, был назначен главным пастором (пробстом) колоний Правобережья и был им до своей смерти в 1857-ом году. Он умер и был похоронен в Гримме.

Славе Гримма в округе способствовало и ставшее популярным местное изобретение - особого устройства веялка. В 1875-ом году два местных умельца: Ф.Фас и Д.Брункгард - соорудили веялку с долевым качанием решётки, которая не только в разы ускоряла процесс очистки зерна, но и значительно повышала её степень.

Изобретатели открыли мастерскую по изготовлению веялок своей конструкции, но удовлетворить возникший на них большой спрос даже близко не могли. Десятки кустарей сначала в Гримме, а потом и в соседних сёлах занялись этим производством. В 1880-ом году в округе было 19 мастерских, в 1890-ом - 116, а к 1900-му году число их стало близко к 300. Веялка с годами совершенствовалась и, несмотря на постепенное вытеснение ручного труда машинами, выпускалась до 1941-го года (я сам видел их в работе в Ключевском совхозе в конце 40-х годов).

Один из рационализаторов конструкции веялки-колонистки, кустарь из Гримма К.Штреккер в 1897-ом году открыл там чугунно-литейную мастерскую, где начал выпускать веялочные ходы, благодаря чему все желающие кустари могли получить металлические части веялок в готовом виде (за своё изобретение Штреккер был удостоен серебряной медали на саратовской промышленной выставке в 1892-ом году). Штреккер каждый год расширял своё литейное производство, и вскоре его мастерская превратилась в небольшой завод, прославивший Гримм даже больше, чем Центральная школа или веялка-колонистка. Там стали выпускать изделия, без которых не могло обойтись ни одно домашнее хозяйство: котлы, в том числе большие, 10-12 - ведёрные, для нагрева воды и варки арбузного мёда, чугуны разных размеров, дверки, вьюшки и колосники для печей, сковороды, вращающиеся вафельницы, воротные и дверные навесы, лемеха для плугов. В советское время мастерская Штреккера была официально переименована в литейно-механический завод «Рекорд», в тридцатые годы на нём налажен был даже выпуск небольших токарных станков.

* * *

Заслуженной славой в округе пользовалась лесная биржа в Шиллинге (Сосновке) и организованное при ней производство по переработке древесины, услугами которого приходилось пользоваться практически всем: и строителю собственного дома, и промышленнику, и казённому начальнику.



Уроженцем Сосновки был известный немецкий общественный деятель, учёный и педагог Петер (Пётр Иванович) Зиннер (1879-1935? годы).

Выходцем отсюда был и известный врач, профессор Саратовского университета Пётр Карлович Галлер (1858-1920 годы). Его предком (дедом) был военнопленный наполеоновской армии, в 1813-ом году поселённый в колонии Шиллинг. П.Галлер закончил школу в Сосновке, потом гимназию в Саратове и медицинский факультет Юрьевскго (Дерптского) университета. В 1886-ом году он защитил диссертацию и получил степень доктора медицины; вернулся в родные края, служил земским врачом в сёлах немецкого Поволжья, был штатным врачом и заведующим отделением Александровской больницы в Саратове.

В медицинском мире Галлер известен как учёный, занимавшийся проблемами эпидемиологии, оспопрививания и бешенства; им написаны и опубликованы научные труды по этим темам. В 1909-ом году в Саратове был открыт первый факультет университета - медицинский. Доктор медицины П.К.Галлер получил там профессорскую кафедру и занимал её до своей смерти в 1920-ом году. Он оставил после себя воспоминания, которые были опубликованы в Саратове в 1927-ом году, уже после его смерти. Специалисты отозвались о них как о «ценном источнике по этнографии поволжских немцев».

* * *


Село Байдек было известно своей типографией, организованной при лютеранской кирхе. Начало этому делу положили местный пастор, уже известный нам Самюэль Бонвеч, и его помощник Теодор Гольц. Первым их изданием был периодический вестник «Wolgakalender». Сначала там печатались только религиозные материалы, потом стали появляться статьи по агротехнике, садоводству и другим сельскохозяйственным проблемам, советы по народной медицине, фольклорные публикации. Издательское дело в Таловке (это русское название Байдека) развил сменивший Бонвеча пастор Гуго Гюнтер; объём печатной продукции, выходившей при нём из типографии, увеличился в несколько раз.

Самой ранней знаменитостью немецкого Поволжья принято было считать дворянина и поэта Людвига фон Платтена (1733-1774 годы), автора первого поволжско-немецкого литературного произведения - поэмы о переселении немцев из Германии в Россию. Имя его связано с колонией Денгоф (Гололобовкой), куда в 1768-ом году прибыл он из левобережной колонии Иост по приглашению графа Денгофа, основателя колонии, и где принял свою трагическую смерть в 1774-ом году.

В колонии Мессер родился Эдуард Губер (1814-1847 годы), поэтическая звезда которого так ярко зажглась и так быстро угасла, хоть и пророчили ему чуть ли не пушкинскую славу.*

* * *


Во всех колониях были построены капитальные церкви, где раньше, где позже; самые основательные - в Бальцере, Байдеке и Мессере. Наибольшее впечатление производила мессерская кирха. Построенная в 1890-ом году из красного кирпича в новоготическом стиле, она своей архитектурой и устремлённой ввысь колокольней привлекала внимание не только местных жителей, но и всех проезжавших по тракту Саратов - Царицын, проходившему неподалёку. Разрушить её в годы советской власти не удалось (видимо, надо было взрывать, да нечем оказалось), и остов её и поныне привлекает взгляд людей, вызывает удивление и оставляет горечь на душе.

Спокойная извилистая речка Карамыш течёт почти параллельно Волге, но в противоположном направлении, и чуть северо-западнее Норки впадает в Медведицу. Так вот получилось, что этот прилегающий к самой Волге район оказался в бассейне другой реки - Дона. Виновата во всех этих чудесах Приволжская возвышенность, вздыбившая правый берег Волги и погнавшая воды бесчисленных родников в сторону от неё.

После административной реформы Александра II в 1871-ом году были отменены все положения, регламентировавшие со времени Екатерины II жизнь немецких колоний, и ликвидирована Комиссия иностранных поселенцев. Правобережные колонии в большей своей части оказались в составе Камышинского уезда Саратовской губернии, лишь некоторые из них - в уезде Аткарском.

Некоторые колонии и раньше имели не только немецкое, но и русское название; теперь же русские названия получили все колонии, и только их следовало употребять в официальной переписке. Бальцер звался Голым Карамышом, Шиллинг - Сосновкой, Байдек – Таловкой, Гримм - Лесным Карамышом, Мессер - Усть-Залихой, Денгоф - Гололобовкой, Моор - Ключами, Антон - Севастьяновкой. Только Норка и так, и так была Норкой.

* * *

После организации в 1918-ом году Немецкой автономной области (Трудовой коммуны) все немецкие поселения вошли в состав Голо-Карамышского уезда области



(только в 1922-ом году Золотовская, Ахматская, Банновская и Топовская волости тоже были включены в состав уезда).

В 1924-ом году после организации Автономной республики немцев Поволжья было введено кантонное деление; кантонными центрами в нашей округе стали Бальцер,

Золотое, Бэр и Франк, позднее - Гримм и Диттель.

Начавшаяся после большевистского переворота гражданская война не обошла

* Очерки о Людвиге фон Платтене, Эдуарде Губере и Петере Зиннере помещены ниже в этой же части книги.

стороной и эти края. Вот выдержки из некоторых документов этого времени (приведены профессором Германом).

«На территорию Бальцерского уезда пришёл фронт. Войска Деникина захватили южную часть уезда, они были остановлены в 10-ти километрах от Золотого и в 15-ти километрах от Бальцера. Но ещё прежде, чем они туда пришли, уезд был в буквальном смысле опустошён отступавшими частями Красной армии…»

«Не менее жестокому разграблению подвергли захваченную территорию и деникинские войска. После того, как белые были отброшены и фронт переместился за пределы автономии, Бальцерский (Голо-Карамышский) уезд представлял собой печальное зрелище…».

Потом были грабительская продразвёрстка (почти все немецкие крестьяне считались кулаками и на них накладывались более тяжёлые оброки, чем на мужиков русских), тиф и голод 1921-22-го годов.

Убедительной иллюстрацией того, во что обошлись эти годы бальцерской округе, могут служить сведения о численности населения по переписи 1926-го года: Антон - 1750 человек, Байдек - 3940, Бальцер - 11600, Гримм - 5300, Гукк - 4900, Денгоф - 5040, Куттер - 2070, Мессер - 3580, Моор - 3650, Норка - 7210, Шиллинг - 2770. Достаточно сравнить эти данные со сведениями по переписи 1912-го года, чтобы понять всю глубину постигшей колонии трагедии и разрухи. В целом по перечисленным 11-ти колониям убыль населения составила 40 процентов, а в таких сёлах, как Норка, Гримм, Гукк и Куттер количество народу уменьшилось вдвое.

А впереди были коллективизация и голод 1933-го года.

Коллективизация началась в 1929-ом году, и уже в августе 1931-го года руководство республики, захлёбываясь от восторга, докладывало товарищу Сталину, что «партийная организация Немреспублики…завершила в основном коллективизацию…».

Сегодня мы знаем и открыто говорим о том, что скрывалось за этой партийной риторикой: выселение в неведомые края (со стариками и малыми детьми) самых рачительных, самых трудолюбивых крестьян, разрушение самих основ сельской жизни, жестокая принудиловка, ломка всего и вся, в том числе и религиозных устоев.

Но в то время так об этом говорить было очень и очень опасно, в то время говорилось совсем другое.

Запечатлеть для истории процесс коллективизации взялся получивший уже известность в республике молодой писатель Герхард Завацкий (1901-1944, а скорее всего - 1938 годы). Происходил он из меннонитской крестьянской семьи, в начале века перебравшейся на Алтай. В 1927-ом году он закончил Ленинградский педагогический институт имени Герцена, был направлен на работу в Бальцер, где преподавал в школе-девятилетке немецкий язык и литературу. Вначале 30-х годов он перебрался в Энгельс, начал работать в журналистике, при этом публиковал и собственные стихи и рассказы. В1934-ом он начал писать роман «Wir selbst» («Мы сами»). Действие романа происходит в некоем городе - кантоном центре, и некоем селе, в которых без труда узнаются Бальцер и Гукк (Сплавнуха). Все остальные населённые пункты округи названы своими именами: Ахмат, Мордовое, Антон, Шиллинг, Топовка и так далее.

Роман получился большой, по объёму не уступающий шолоховской «Поднятой целине», но в отличие от романа Шолохова света он не увидел: автор был арестован в 1938-ом году по типичному тогда в АССР НП вздорному обвинению в национализме и фашизме. По одним сведениям, он был отправлен в лагерь под Соликамск, где умер в 1944-ом году, по другим - расстрелян в год ареста. Роман, в рукописи сохранённый его вдовой, был напечатан в 80-х годах в альманахе «Heimatliche Weiten».

Мы знаем, в каких океанах лжи и фигур умолчания была утоплена в советское время правда о коллективизации, одном из самых трагических этапов в жизни страны. Автор, видевший всё воочию, но всё-таки взявшийся писать об этом и желавший видеть своё произведение напечатанным, в угоду официальной точке зрения должен был лгать, лгать и ещё раз лгать. Так что роман Завацкого в наши дни вряд ли может рассматриваться как художественная или историческая ценность; однако, некоторые бытовые зарисовки лично у меня вызвали интерес. Интересно само узнавание того, что когда-то было частью твоей жизни: описание улиц города (автор и их названий не стал менять), вонючей речушки, текущей почти через весь Бальцер с востока на запад, в которую сливались отходы кожевенных и красильных производств; дороги от Мордового до Бальцера с её подъёмом, казавшимся в детстве более значительным и более крутым, чем увиделось потом; и даже то, что улица Кирова до 1935-го года, оказывается, называлась Deutschestrasse (улица Немецкая в немецком городе?), не говоря уж о том, что в одном из действующих лиц узнался вдруг родной отец.

Сегодня уже ни для кого не секрет, что причиной голода 1933-го года, охватившего Нижнее Поволжье, Украину и юг России, явились последствия всеобщей коллективизации, да и вообще всей политики власти в отношении крестьянства. Вот строки из официального донесения прокурора Немреспублики в Москву: «…В Бальцерском кантоне на почве голода имелись случаи смерти колхозников и людоедства…В селе Гукк с 1-го по 15-ое марта умерло 70 человек. В селе Денгоф с 1-го по 12-ое марта умерло 57 человек. В апреле и мае смертность продолжала расти. Только в Бальцерского кантона с 1-го по 24-ое апреля умерло 892 человека против 752-х за весь первый квартал, причём некоторые сёла увеличили смертность более чем на 200% по сравнению с первым кварталом 1933-го года (Старая Топовка - за 1-ый квартал 33-го года умерло 42 человека, за 25 дней апреля - 95 человек)»*.

* * *

После выхода указа от 28-го августа 1941-го года немецкое население было подвергнуто принудительной депортации. По планам НКВД весь Бальцерский кантон отправлялся на высылку со станции Увек, а до неё - 60-70 километров. Большинству изгоняемых пришлось добираться до Увека пешком с детьми, стариками, больными. Отправка со станции производилась с 12-го по 21-ое сентября. За эти дни ушёл 21 товарный состав, в которые погрузили более 40 тысяч человек. Адреса назначения были разные: Красноярский край, Алтай, Казахстан.



В начале 1942-го года все населённые пункты с немецкими названиями были переименованы, при этом лишь некоторым из них были сохранены прежние русские названия. Бальцер стал Красноармейском, Гримм - Каменским, Норка - Некрасовом, Денгоф - Высоким, Байдек - Луганским, Антон - Садовым; только Гуку, Мессеру, Шиллингу и Моору сохранили почему-то их прежние русские названия Сплавнуха, Усть-Залиха, Сосновка и Ключи.
____________________________________________________________________

**********

.
Людвиг фон Платтен

Среди первых переселенцев из Германии в Нижнее Поволжье был Бернгард Людвиг фон Платтен (Bernhard Ludwig von Plathen), автор первого памятника литературы российских немцев, носившего характерное для того времени длинное название « Reise- beschreibung der Kolonisten, wie auch Lebensart der Russen, von einem Offizier Plathen» («Описание путешествия колонистов, а также образа жизни русских, составленное офицером Платтеном»), к тому же выполненное в стихотворной форме.

Биографические сведения об авторе скудны, большей частью взяты из его же поэмы.

Он родился в 1733-ем году в Померании в семье небогатого дворянина. По традиции семьи он учился в кадетском корпусе в Берлине; по окончании его стал офицером прусской армии короля Фридриха II. Как офицер он участвовал в нескольких военных кампаниях, которые вела Пруссия, в том числе и в семилетней войне (1756 - 1763 годы).

Был он из тех, кому в жизни не везло: если для короля Фридриха поражение в войне стало всего лишь крупной политической неудачей, то для Людвига фон Платтена оно стало крахом всей его жизни. В войне на стороне прусской короны он не только не сделал карьеры, не только не нажил богатства, но и лишился того, что у него было: офицерской службы и небольшого имения. Жить стало нечем.

Из поэмы:



Mundirung, Geld und Gut

Tat mir nun gaenzlich fehlen;

Kurz, meine ganze Sach’

War herzlich schlecht beschtelt;

Ich konnt es ohne Klag’

Vor Leute nicht verhelen;

Ich muste barfuss gehen,

Kein Schnaps war nicht zu waehlen




Плохи мои дела:

Ни дома, ни мундира,

Живот тоска свела,

В кармане одни дыры.

А шнапса вовсе нет,

И от людей не спрячешь,

Что я уж без штиблет –

Не хочешь, а заплачешь.



.

Манифест русской царицы Екатерины, приглашавшей иностранных подданных для переселения в Россию, активно распространяемый в германских странах её агентами, вселил в него надежду найти удачу на службе российской короне. Конечно, в качестве офицера. Шёл 1765-ый год.

Платтен обратился к российскому комиссару в Любеке поручику Ребиндеру. Это был тот самый Ребиндер, который в 1763-ем году совместно с капитаном Пайкулем доставил в Россию сначала под Петербург, а весной 1764-го года – в Саратов группу из 103-х семей ремесленников, основавших потом Немецкую Слободу. Корнет заслужил милость императрицы, был повышен в чине и отправлен комиссаром в Любек.

Из поэмы:



Drauf resolviert es mich,

Auch mit dahin zu gehen,

Ob ich mein glueck nicht konnt’

In Russland bluhen sehen.

Ging also eiligst hin

Zum Werbungskomissaer,

Sagt, dass ich ein Offizier


Что ж делать мне теперь?

Пойду, как все босые,

Быть может, к счастью дверь

Находится в России.

И, вскинув голову, вбежал

К начальнику вербовки.

«Я дворянин, - ему сказал, -



Auch gut von Adel waer. И офицер я ловкий».

Ребиндер его внимательно выслушал; однако, сказал, что вопрос о службе офицером находится вне его компетенции, но всё-таки подписать контракт (с фирмой «Ле Руа и Пите», имевшей свою контору в Любеке) и уехать в Россию; по прибытии же в Ораниенбаум подать прошение царице о принятии на русскую службу. Платтен решился на отъезд. Но его не оставляли сомнения: он не был уверен в правильности принятого решения, ему было горько покидать родину, хоть и отнеслась она к нему не как к сыну, а как к пасынку.

Из поэмы:

Was ist da fur ein Schmerz,

Dass ich muss Deutschland meiden

Und nun als Kolonist

Viel Plag und Kummer leiden.

Betruebnis, viel Verdruss

Zu Wasser und zu Land,

D’rum bin ich argerlich

In diesen neuen Stand.

Немыслимо, какая боль –

С отчизной расставаться!

Зачем досталась эта роль

Мне – колонистом зваться?

Всё в жизни так неладно,

Что вспомнил я о Боге:

«О Боже, как досадно

Мне быть таким убогим!»

Вместе с другими эмигрантами отплыл он из Любека. Плыли долго и трудно: то многодневный штиль, то штормовой ветер и качка и её следствие – изнуряющая тело и душу морская болезнь. Продовольствия тоже не хватало.

Из поэмы:

Sechs Wochen mussten wir

Die Wasserfahrt ausstehen,

Angst, Elend, Hungernot

Taglich von Augen sehen.

Also, dass wir zuletzt

Salz, Wasser, Schimmelbrot

Zum Lebens unterhalt.

Einhilten kaum zu Not

Bis diese Glueckstund kam

Oranienbaum zu sehen,

Da tat ein jeder nun

Mit Freud’ vom Schifffe gehen

Мне в трюме шесть недель

Пришлось болтаться в море

И видеть каждый день

Отчаянье и горе.

Уж голод тут как тут:

Лишь плесневый сухарь

С водой и солью нам дают,

А впереди – всё хмарь.

Вот, наконец, - счастливый час! -

Ораньенбаум вдали!

Лишь только к берегу – и враз

Все с корабля сбегли.


.
В Ораниенбауме все переселенцы проходили карантин перед отправкой дальше.

Сразу по прибытии фон Платтен подал прошение о принятии его на офицерскую службу. Однако, оказалось, что Ребиндер был излишне оптимистичен: Платтену в приёме на русскую службу отказали. Да и то: зачем принимать на службу офицера, не знающего русского языка, да ещё несколько лет воевавшего против России в рядах неприятельской армии? В памяти царицы свежи ещё были воспоминания о том, какую ненависть к себе вызывал её незадачливый супруг Пётр Третий своими пропрусскими взглядами.

Платтен был прямо-таки убит. Если бы у него были деньги, он отдал бы долг фирме «Ле Руа и Пите» и вернулся бы в Германию или на худой конец попробовал бы самостоятельно пробиться в Петербурге, где было полно немцев. Да и долг был не такой уж и большой: немного денег, полученных в Любеке, и затраты на перевозку через Балтийское море. Но у него не было ни копейки, и взять было негде. Несмотря на дворянство и офицерство, ему оставалось только одно: вместе со всеми продолжать следовать на Нижнюю Волгу.

В Петербурге для группы был сформирован обоз, и несмотря на то, что дело шло к зиме, переселенцев отправили в путь. А он был не близкий и занял почти столько же времени, сколько морской переход из Любека в Ораниенбаум – сорок дней. Ночевали в селениях, под крышей; Платтен, несмотря на охватившую его глубочайшую депрессию, признавался потом, что такое путешествие пришлось ему по душе; правда, в следующей же строфе поэмы он повествует о грустных и трагических моментах его.

Из поэмы:


Wir musten vierzen Tag’

Beim Wagen patroullieren

Und Weiber mit Bagag’

Zu Lande transportieren.

Hier wurden viele krank

Und viele blieben tot;

Die Kinderlein voraus

Die lietten grose Not.




В пути мы были сорок дней,

Мужчины – лишь пешком:

Места для женщин и детей

В телегах с багажом.

Хворали многие тогда,

Иные – в гроб легли.

И детям малым не всегда

Мы пособить могли.



Так добрались они до города Торжка в Тверской губернии, расположенного на берегу Волги. Отсюда на дощанике - большой барже - им предстояло спуститься по Волге до Саратова. Но начались холода, Волга вот-вот должна была стать, и им пришлось здесь зимовать. Для этого было определено одно русское село, расположенное неподалёку от Торжка. Всё, увиденное в этом селе, Платтену очень не понравилось. Это нашло отражение в поэме, где он с повышенной эмоциональностью и излишней горячностью описал «ужасный» быт русских крестьян, их бесправие, их бедность и их бескультурье.

Весной двинулись дальше.

Из поэмы:


Anjetzt schon sieben Staedt’

Mit Glueck vorbei passiert;

So es uns auch gar bald

Nach Saratow infiert…

Der Schiffer sieht ja auch

Kosakenstadt schon liegen

Мы долго шли. Семь городов

Остались позади.

И вот уже в конце концов

Саратов впереди…

И все, кто у борта стоял,

Мог зреть Козакенштадт.


.
Семь городов, о которых говорит здесь поэт, - это, скорее всего, самые крупные города того времени, в которых приходилось останавливаться для пополнения продовольственных запасов: Тверь, Ярославль, Кострома, Нижний Новгород, Казань, Симбирск и Самара. А Козакенштадт – это неприжившееся немецкое название, присвоенное в то время Покровской Слободе, поселению почти полностью украинскому, основанному ссыльными запорожскими казаками, сторонниками гетмана Мазепы.

Саратовская контора Комиссии иностранных поселенцев определила им место для колонии на левом берегу Волги, верстах в 60-ти ниже Саратова. Место было хорошее: высокий берег, заливной луг, небольшая чистая речка Поповка, прекрасный вид на Волгу.

Поселению было дано название Иост (Jost), позднее получило оно и русское имя – Поповка, как и речка.

Но Платтену ничто не было мило. Всё происходившее с ним он расценивал только с одной точки зрения – как полный крах своей судьбы. Перспектива стать крестьянином для него была невыносимо дикой, и лишь надежда на какой-то неожиданно благоприятный исход немного согревала его душу.

Из поэмы:

.

Ihr Bauern, treten aus!

Man ruft euch Kolonisten,

Hier gibt kein Buerger nicht,

Und kein’ Professionisten,

Kein Aedel-Charakter,

Kein Amtrecht, kein Offizier.

Ihr musst nun Bauern sein,

Da ist kein Rat dafuer.

Пришли. Отныне здесь – ваш кров.

Велик ты или мал,

Из горожан иль мастеров,

Иль профессионал,

Хоть бел ты, иль хоть сер,

Хоть грешен ты, хоть чист ты,

Чиновник или офицер,

Теперь все - колонисты!

И тут же он насмехается над своими собратьями-колонистами, над их верой, что

Кто трудится, хоть тресни,

Не потакая лени,

Тому Отец Небесный

И хлеба даст, и денег.

Однако на первых порах всё на самом деле оказалось не так безнадёжно, как воспринималось измученной душой Платтена. Пока шёл процесс первичного обустройства, пригодился административный опыт его – как- никак, а бывший офицер. Но через год дирекция общества «Ле Руа и Пите» от услуг Платтена отказалась. И стало ему совсем плохо: не приспособленный совершенно к крестьянскому труду, да и не мыслящий себя бауэром, он вынужден был стать наёмным работником-подёнщиком. Отчаянию его не было предела.

Из поэмы:




Ich dachte hin und her:

Soll ich ein Bauer sein?

Da schlage Pulwer, Blei

Und alle Flamm hinein!

Nun wurden wir geteilt

Als wie in Nohas Kasten,

Wer nichts zu fressen hat,

Bereite sich zu Fasten.




Здесь лучше не роптать,

А молча разделиться.

Коль нечего пожрать,

То вынужден поститься.

Подумал я тогда тайком:

Взять зарядить мушкет,

Вскричать: «Не буду мужиком!» -

И грохнуть в целый свет.



Но вскоре ему опять повезло: В 1768-ом году его пригласил к себе граф Денгоф в качестве учителя и воспитателя своих детей. Дело это, конечно, для него было новое и, может быть, не совсем по душе, но всё-таки это было во много раз лучше того, что он имел.

Из поэмы:


Man hat aus mir Offizier

Ein Prezeptor gemacht.

Bleibt jetzo all gesund,

Ich sage: “Gute Nacht”.




Крепких вам желаю жил,

До свиданья, братцы.

Бывший офицер решил

В прецепторы* податься.



* Прецептор (латинское) – воспитатель, наставник, учитель.
Граф Денгоф, представитель известной в Германии фамилии, решил

соригинальничать: уехал в Россию, основал колонию, назвав её своим фамильным именем, и теперь приспосабливался к местным условиям. Но как бы условия ни были убоги и скромны, а детей растить и учить надо. Стороной услышал он о Платтене и сделал ему деловое предложение.

Об этом графе Денгофе удалось узнать совсем немного, и даже не о нём, а о носителях этого имени. Дворянская линия Денгоф известна в Германии с 1330-го года. Родоначальник одной из её ветвей граф Фридрих Денгоф в 17-ом веке обосновался в Восточной Пруссии и построил замок Фридрихсштайн. Другой ветви, вестфальской, принадлежал замок Винзеебек. Третья ветвь обосновалась в Берлине, поволжский Денгоф – из неё. Потомок восточнопрусской ветви Марион Грэфин Денгоф – основательница (1948-ой год) получившей всемирную известность германской газеты «Zeit».

Как в то время можно было попасть из Иоста в Денгоф? Для этого нужно было сначала пройти по берегу Волги вверх 10 вёрст – там была основана колония Куккус. Напротив Куккуса на высоком правом берегу Волги хорошо видно было русское село Ахмат. Волга здесь была неширокая, будто кто-то гигантской рукой взял её и сдавил. Кто-нибудь на лодке должен был перевезти путника в Ахмат. Если даже граф не прислал за учителем лошадей, не беда: можно и пешком, молодому человеку вполне можно справиться с этим за день – 33 версты. В 4-х верстах от Ахмата в широкой живописной долине находился Антон, одна из первых колоний. Ещё 13 вёрст – и наш путник в Бальцере. Здесь можно немного отдохнуть и снова - в путь (хотя, случись удача, и Платтен мог бы повстречаться тут с ещё одним неудачником, бывшим капитаном Якобом Дорлошем; им было бы о чём поговорить: оба – участники Семилетней войны, хотя не исключено, что воевали по разные стороны линии фронта, но это вряд ли могло стать помехой). В 10-ти верстах от Бальцера – колония Куттер. Последний этап, последние 6 вёрст, и бывший офицер – в Денгофе, который виден ему стал ещё в Куттере: Денгоф заложен был на высоком бугре, одна сторона которого, крутая и почти лишённая растительности, послужила основой для русского названия колонии – Гололобовка. После Куттера путнику пришлось вброд преодолеть реку Карамыш, но это не страшно: она не очень широкая и не очень глубокая.

Несколько лет провёл Платтен в Денгофе, пестуя детей графа. В лице последнего нашёл он себе и ежевечернего собеседника, и первого слушателя и критика своей поэмы. Беседы эти были интереснее, а споры жарче, если под рукой был ещё и добрый кувшин пива.

Здесь же нашёл себе Платтен и спутницу жизни – молодую вдову Анну-Маргариту.

Но уж если не везёт, так не везёт. Стоило детям графа чуть подрасти, как он встрепенулся: ведь им нужно давать настоящее образование. Да и надоело ему жить в деревне. Собрал граф всё своё семейство и уехал на родину, оставив в распоряжение учителя свой дом, но лишив его надёжного куска хлеба.

Деятельная жена не давала поэту унывать, тем более – голодать. А вскоре от пастора села Гуссенбах пришло предложение занять место его помощника (кюстера) и учителя в приходской школе. Платтен согласился.

Село Гуссенбах находилось от Денгофа даже дальше, чем Иост, почти за 50 вёрст, но теперь учителю не было нужды идти пешком: у него были и лошадь, и коляска. Колония эта была основана на нагорной стороне по официальным данным в 1767-ом году, русское название её – Линёво Озеро (ныне в Жирновском районе Волгоградской области). Путь Платтена лежал через колонии Бауэр, Меркель, Кратцке и Диттель.

Как шла его служба в Гуссенбахе, сведений нет.

Летом 1774-го года супруги Платтены находились в Денгофе. В первых числах августа село занял какой-то отряд отступавшей от Саратова армии Пугачёва. Платтены им чем-то не угодили, и мятежники повесили их.

Поэма «Описание путешествия…» была написана Людвигом фон Платтеном в Денгофе. В ней 67 восьмистиший, то есть 536 частично рифмованных строк. После гибели автора она была обнаружена денгофским пастором и долго хранилась в бумагах Саратовской евангелическо-лютеранской консистории, куда пастор её передал.

Впервые она была опубликована Александром Клаусом в качестве одного из 12-ти приложений в его книге «Наши колонии», вышедшей в Санкт-Петербурге в 1869-ом году, почти через 100 лет после трагической смерти офицера, дворянина, учителя и поэта Бернгарда Людвига фон Платтена.

Художественные достоинства поэмы Платтена невелики, однако она, как писал покойный Вальдемар Эккерт, имеет ценность уже в том, что явилась «первым литературным произведением, написанным очевидцем, участником переселения немцев, и что в ней немало живой и поэтому особо ценной информации о надеждах, трудностях, настроениях и разочарованиях одного из людей, решивших покинуть родину». Ради обретения сытой жизни в «чужих неведомых краях» - добавлю я.


**********

Эдуард Губер (Eduard Huber)

Странными бывают и судьбы людей, и память о них.

Эдуард Губер – из таких.

Современники прочили его в преемники Пушкину, ныне же его имя знают разве что историки русской литературы.

Он родился 1-го мая 1814-го года в колонии Мессер (Усть-Залиха) в семье тамошнего лютеранского пастора Иоганнеса Самюэля Губера и его жены Луизы, урождённой Виганд.

Ребёнок был смышлёным с детства: к семи годам умел не только читать и писать по-немецки, но и шустро изъяснялся с отцом по-латыни. Учителем был, конечно, сам пастор, выпускник богословского факультета Базельского университета.

В 1823-ем году отца перевели на службу в Саратов в евангелическо- лютеранскую консисторию. Тут и выявились издержки отцовского воспитания: латыни он сына обучил, а вот по-русски тот не знал ни слова. Но не прошло и года, как младший Губер освоил язык настолько, что смог поступить в русскую гимназию.

Мужская гимназия была открыта в Саратове всего за 4 года до этого. Здание её (до этого оно было домом саратовского губернатора А.Д.Панчулидзева) существует и поныне – дом № 17 на улице Некрасова, там расположена областная прокуратура.

Учителем русского языка в гимназии был Ф.Ф.Волков, большой любитель и знаток поэзии; и юный Губер, уже до этого пытавшийся сочинять по-немецки (и по-латински !), под доброжелательным наставничеством Волкова начал писать русские стихи. Надо сказать, что учился он отлично, и не только по гуманитарным, но и по естественным дисциплинам: математике, физике, химии, астрономии.

Гимназию Губер закончил в 1830-ом году. Перед семьёй встал вопрос его дальнейшей судьбы. Отец настаивал, чтобы сын пошёл по его стопам и поехал учиться богословию в Дерпт, мать вообще не хотела его никуда отпускать, сам же абитуриент, втайне мечтая о славе Гёте и Пушкина, заявил о своём желании получить светское образование в столице империи. Решение было принято: 16-летний Губер едет в Санкт- Петербург.

Главным аргументом, определившим выбор именно Петербурга, было то, что там находился человек, который мог бы и поспособствовать с определением на учёбу, и помочь в трудную минуту, и дать дельный совет. Этим человеком был Игнатий Аврелий Феслер (Ignaz Aurelius Fessler).

Он родился в Венгрии в 1756-ом году. Многосторонне образованный, был он, с одной стороны, теологом, симпатизирующим пиетизму*, с другой стороны, одним из самых авторитетных специалистов по восточным языкам (древнееврейскому, фарси, арабскому, турецкому), с третьей, крупным знатоком древней и современной философии. В 1809-ом году Феслер был приглашён в Петербургский университет профессором ориенталистики и философии. Через несколько лет, узрев в его лекциях пропаганду идеи объединения всех христианских церквей, высшее российское духовенство объявило его атеистом и потребовало удаления из университета. Он уехал в Поволжье, некоторое время жил и служил Богу в Екатериненштадте и Вольске, потом перебрался в Сарепту. В 1819-ом году он был назначен суперинтендантом (главой) лютеранской консистории в Саратове. На этом посту он много сделал для улучшения преподавания в церковно-приходских школах немецкого Поволжья (в частности, активно поддерживал бразовательные идеи пастора Конради из Гримма).

* Пиетизм (от латинского pietas – благочестие) - мистическое течение в протестантизме, особенно в немецком лютеранстве конца XVII – XVIII веков, призывающее к углублению веры, духовному слиянию человека с Богом.

В Саратове Феслер очень близко сошёлся семейством Иоганнеса Губера, поощрял поэтические опыты юного Эдуарда и оказал несомненное мистическое влияние на него и его поэзию (позднее Э. Губер в своей автобиографической поэме «Антоний» изобразил Феслера под именем Сильвио). В 1828-ом году пожилой уже Феслер снова уехал в Петербург и служил там в лютеранской консистории до самой своей смерти в 1839-ом году. Феслер был автором значительного количества теологических, литературных и исторических трудов, изданных в России и Германии.

Но вернёмся к Губеру. В Петербурге он по совету Феслера решил сдавать экзамены сразу в два учебных заведения: в университет и в институт корпуса инженеров путей сообщения. Он успешно выдержал экзамены и был зачислен и туда, и туда, но выбрал институт (он жив, кстати сказать, и поныне –это ЛИИТ).Перевес в его пользу определило то, что университет был всё-таки привилегированным, дворянским учебным заведением, и Губер не без оснований опасался, что будет чувствовать себя в этой среде инородным телом; в институте же как раз наоборот: здесь учились дети и мелкопоместных дворян, и купцов, и духовенства; и то оказалось привлекательным, что в институте, заведении почти военном, был свой жилой корпус для студентов и что их, студентов, здесь кормили и обмундировывали.

Первое, что решил сделать Губер, утвердившись в столице, - это попытаться где-нибудь напечатать свои стихотворения как собственные, так и переводные: из Гёте, Шиллера, Бюргера, Гердера, Шубарта. Возможности для этого в столице были: выходило десятка три литературных журналов, альманахов и газет как маститых типа «Сына отечества», «Невского альманаха» или «Телескопа», так и менее популярных, вроде «Северного Меркурия», «Денницы» или «Сиротки».

Не сразу, но ему это удалось. В начале 1831-го года в журнале «Телескоп» был опубликован его перевод одного из стихотворений Шиллера, а в журнале «Северный Меркурий» - собственное его стихотворение «Разочарование». Потом его стихотворения стали регулярно появляться в разных изданиях,

О чём он писал? Это было время поэтов-романтиков. В стихах Губера – и собственных, и переводных – довольно часто звучали мотивы любви, дружбы, одиночества, разочарования в людях и в жизни. Покойный Вальдемар Эккерт считал, что это дань европейской моде, начавшей проникать в Россию. Вряд ли с этим следует безоговорочно соглашаться. Как говорил Гёте: «Wer den Dichter will verstehen, muss in Dichters Lande gehen».* Художники и поэты – люди зачастую не от мира сего; они острее, чем другие, реагируют на неурядицы, невзгоды и обиды; они могут прийти в отчаяние от пустяка, какая-нибудь незначительность может вызвать у них ощущение тупика, безысходности. По своему психическому складу Губер был типичным представителем этой среды. К тому же надо учесть, что ему было меньше 20-ти лет, что он, домашний ребёнок, жил теперь среди чужих людей (в общежитии, как сказали бы мы сегодня); родные его были бог весть как далеко; он был беден и стеснителен, но крайне самолюбив, и оттого трудно сходился с людьми. Разве не было ему одиноко? Разве не было у него причин приходить в отчаяние? Разве не мечтал он, одинокий и гордый, о верном друге или нежной возлюбленной? Нет, его поэтическое настроение, его стихи были отражением его внутреннего мира, состояния души и чувств его, а не данью моде.

В столице основным занятием Губера стала не учёба в институте (она давалась ему легко), а сочинительство и переводы. И даже больше переводы, чем сочинительство. С первого же года жизни в Петербурге он взялся за перевод на русский язык «Фауста». Гёте писал его чуть ли не всю жизнь: начал в 1774-ом году, первую часть опубликовал в 1808-ом, вторую – в 1831-ом, незадолго до смерти. Не зря о нём говорили: «Мудрый Гёте как

будто надолго рассчитал свою жизнь – он не спешил, он уравновешивал на весах бытия


* «Кто захочет понять поэта, тот должен проникнуть в его мир»
свои страсти и своё писание, он мог и любить, и служить, и писать одновременно».

Гёте мог, а вот Губер – не очень. Он отдался своей страсти почти целиком. Работал он над переводом первой части «Фауста» почти 5 лет. В 1835-ом году полностью готовая рукопись была представлена в цензурный комитет.

Оттуда пришёл категорический отказ.

Отчаяние довело Губера до умопомрачения: он сжёг рукопись. Кто знает, чем всё это, принимая во внимание поэтическую неуравновешенность характера его, могло кончиться.

Вернул его к жизни Александр Сергеевич Пушкин.

Пушкин и Губер – это особо важная часть нашей темы. В краткой статье о Губере в Большой советской энциклопедии написана фраза, звучащая как приговор: «Как поэт Губер сформировался под влиянием пушкинской школы, однако содержание его лирики ограничено узким кругом личных настроений и склонностью автора к внешним эффектам». Положим, ничего плохого в том нет, если молодой поэт формируется под влиянием такой школы, как пушкинская. А кто из авторов не склонен к внешним эффектам? А много ли таких, у кого содержание лирики не ограничено узким кругом личных настроений? Думается, что осуждать здесь особо не за что.

Считается, что до случая с рукописью «Фауста» поэты лично знакомы не были, что Пушкин знал Губера только по публикациям в печати. Есть основание предполагать другое, и вот почему. В 1833-ем году состоялась поездка Пушкина по местам пугачёвского восстания. Точно известен его маршрут от Петербурга до Уральска. А вот относительно пути следования от Уральска до Болдина единства во мнениях у пушкинистов нет. Одни считают, что он ехал почти напрямую, через Сызрань, другие – а в их числе П. Анненков, Б.Томашевский, М.Цявловский – полагают, что через Саратов и Пензу. Довод их убедителен. Как мог Пушкин, собирая материалы по пугачёвскому бунту, не побывать в Саратове и в Пензе, где хранилось множество документов о событиях тех дней? А если Пушкин был в Саратове, то он обязательно должен был ознакомиться с документами об участии в восстании немцев-колонистов; известно, что эта тема его интересовала. Материалы по ней могли быть и в губернской канцелярии, и в конторе опекунства иностранцев, и у местного резидента только что образованной Генеральной евангелическо- лютеранской консистории, обязанности которого исполнял Иоганнес Губер. Пушкин при его дотошности побывал, конечно, везде, в том числе и у И.Губера. И при этой встрече отец, естественно, не мог не попросить гостя навестить в Петербурге его сына Эдуарда, а Пушкин не мог этого не пообещать. Зная его обязательность, не приходится сомневаться, что это обещание поэт выполнил. Так что вполне вероятно, что Губер и Пушкин могли лично познакомиться сразу после возвращения Александра Сергеевича в столицу в конце 1833-го года.

Узнав от кого-то о постигшем Эдуарда Губера несчастье, Пушкин разыскал его, сказал ему какие- то утешительные, ободряющие и вдохновляющие слова и убедил его немедленно начать работу по переводу «Фауста» снова.

Губер так и сделал. Пушкин, к тому времени практически уже решивший все организационные вопросы по открытию собственного журнала, пообещал Губеру помочь преодолеть цензурные препоны и напечатать перевод «Фауста» в «Современнике».

7-го января 1837-го года (по старому стилю) Пушкин был смертельно ранен на дуэли и через два дня умер. Со школьной скамьи знаем мы о страстном лермонтовском стихотворении «На смерть поэта». Но мало кто ныне знает, что многие поэты, известные нам и не известные, своими стихами отозвались на смерть его; и в стихах их выразилось и чувство глубокого горя, и сознание национальной утраты, и надежда на наказание убийцы.

Среди этих поэтов был и Губер. Его стихотворение, как и лермонтовское, в списках ходило по рукам. Конечно, оно уступало лермонтовскому и по накалу страсти, и по мастерству и, как показала жизнь, было обречено на забвение, как и многие другие. Но тут нелишне заметить, что этому способствовал и императорский запрет на печатание любого стихотворения на смерть Пушкина, последовавший 27-го февраля 1837-го года, сразу после завершения следствия по делу Лермонтова.

Губеровский перевод «Фауста» был напечатан в журнале «Современник» в 1838-ом году. Вольно или невольно П.А.Плетнёв, ставший издателем журнала, выполнил обещание, данное автору Пушкиным.

Известно 23 перевода «Фауста» на русский язык, но губеровский был первым и довольно долго самым популярным. Лишь в начале 20-го века появился ставший классическим перевод, сделанный Н.А.Холодковским, а в середине века – пастернаковский перевод, которому отдают предпочтение в наши дни.

«Фауста» в подлиннике образованная публика читала, конечно, и до Губера. Но когда перевод вышел в свет, тогда, несмотря на то, что рукопись на этот раз прошла через цензуру, поднялся шум. На головы Губера и Плетнёва в различных печатных изданиях посыпались обвинения в безбожии, в развращении молодёжи, вплоть до того, что самого Губера стали отождествлять с Мефистофелем. Но то была одна часть общества. Другая приветствовала автора и за талант, и за трудолюбие, но главное, конечно, за то, что он открыл всем слоям читающей публики очень интересное произведение, уже 30 лет как известное европейскому читателю. И.А.Крылов в шутку на людях преподнёс автору один листок из своего лаврового венка (заодно и сострил: «Больше не могу, а то в суп класть нечего будет»); В.А.Жуковский везде, где только представлялся случай, расхваливал автора и его перевод; а сестра императора, великая княжна Мария Павловна, в пику всем критикам поэта подарила ему бриллиантовый перстень.

А Губер продолжал писать стихи. Одни исследователи поэтического творчества того периода усматривают прямое влияние на него поэзии Лермонтова (не учитывая при этом, что они одногодки), другие же утверждают, что общность лирических тем и мотивов – черта, характерная для всех поэтов-романтиков 30-40-х годов XIX века, и Губер – их типичный представитель. Вряд ли есть смысл оспаривать ту или другую точку зрения. Всё-таки главное было в том, что стихи Губера многим его современникам нравились, а кому-то и очень нравились.

В 1845-ом году в Петербурге вышла книга «Стихотворения Эдуарда Губера». В ней были собраны его собственные и переводные стихи, а также автобиографическая поэма «Антоний» (к тому времени им была написана ещё одна поэма – «Прометей», но она не прошла цензуры и в сборник не вошла).

В том же году в журнале «Отечественные записки» появился очень доброжелательный отзыв В.Г.Белинского об этой книге, в котором известный критик отмечал многие достоинства стихов: многообразие тем, отшлифованность форм, полноту чувств – свидетельство несомненного таланта автора.

В начале 60-х годов XX века известный литературовед И.Андронников с присущим ему блеском рассказал историю, связанную со стихотворением «Mon Dieu» («Мой Бог»), присланным ему одним из радиослушателей. Оно никогда нигде не печаталось, ходило в списках, причём, то в полном, то в укороченном, а то и дополненном разными авторами виде. Оно исполнялось как романс, распевалось как народная песня. Авторство стихотворения приписывалось Лермонтову, Рылееву, Веневитинову, Языкову и даже какому-то Деларю. В конце концов Андроников предположил, что наиболее вероятный автор стихотворения – это Эдуард Губер.


Краса природы, совершенство!

Она моя, она моя!

Кто разорвёт моё блаженство,

Кто вырвет деву у меня?

Пускай идут цари земные

С толпою воинов своих.

Что мне снаряды боевые?

Я смело грудью встречу их.

Они со всей земною силой

Её не вырвут у меня,

Её возьмёт одна могила –

Она моя! Она моя!

Она моя! Пускай восстанет

И ад, и небо на меня;

Пускай смерть грозно в очи взглянет –

Против всего отважусь я!

Пусть Бог с лазурного чертога

Придёт меня с ней разлучить –

Восстану я и против Бога,

Чтобы её не уступить.

………………………

Она одна моя святыня,

Всех радостей моих чертог.

Мне без неё весь мир – пустыня,

Она – мой Бог, она – мой Бог.

Когда всё это было написано, не установлено. И уж тем более не установлена она – женщина, вдохновившая поэта на эти полные восторга и преувеличений стихи. Да и авторство Губера вызывает сомнение – стихи слабоваты. Хотя… вряд ли есть смысл подходить к кажущейся излишней их патетике с мерками сегодняшнего дня, когда искренность вызывает усмешку, восторженность – удивление, а пафос – презрение.

На что он жил? Наивно думать, что на гонорары от стихов. Губер успешно закончил институт в 1834-ом году, был выпущен в чине прапорщика и определён там же, в Петербурге, на службу военным инженером. Через 4 года, уже будучи капитаном, он подал в отставку и поступил гражданским чиновником 8-го класса в канцелярию графа Клейнмихеля, который в то время руководил восстановлением сгоревшего в 1837-ом году Зимнего дворца. В1842-ом году Губер оставил государственную службу, мотивируя это слабым состоянием здоровья, что было чистой правдой, и полностью отдался литературной деятельности и сотрудничеству в журналах. Его стихотворения, критические статьи по литературе и философии печатались во многих журналах: «Телескопе», «Сыне отечества», «Отечественных записках», «Современнике», «Библиотеке для чтения», а также в «Литературной газете» и «Энциклопедическом лексиконе».

Уже тогда, когда вышел том «Стихотворений», Губер был серьёзно болен. Чахотка. Болезнь усиливалась, поэт слабел телом и духом.

11-го апреля 1847-го года Эдуард Губер скончался.

Он прожил почти 33 года, чуть больше Лермонтова, чуть меньше Пушкина. Шестнадцати лет уехав из дому, он к родным так и не возвратился. Своей семьи он тоже не завёл. Горько оплакивать на похоронах его было некому. Родители его уже давно, с 1834-го года , жили в Москве, но тогда ведь не было ни телеграфа, ни поездов, ни самолётов. Узнав о смерти сына, приехали отец и мать в Петербург поклониться его могиле, оплакать его и поставить на ней памятник.

И автора, и стихи его быстро стали забывать, и только перевод «Фауста» напоминал читателям о нём.

В 1859-60 годах в Петербурге под редакцией А.Тихменёва вышли из печати 3 тома под названием «Сочинения Эдуарда Губера», в которых были и стихи, и «Фауст», и его критические статьи. В 1883-ем году увидело свет его поэма «Прометей». После этого до 1914-го года пусть хоть изредка, но появлялось в печати какое-нибудь его стихотворение,

А потом – вообще ничего. Немного о творчестве Губера написал В.Розанов в 1914-ом году в своей статье «Отзвуки Лермонтова». Последнее упоминание о нём – одна страница в книге Б.Букштаба «Поэты 1840-1850-ых годов», вышедшая в Ленинграде в 1972-ом году.

Немало стихотворений написал Губер и на немецком языке, но при его жизни они не печатались. После его смерти кое-что изредка появлялось в немецкоязычных изданиях.

Одно из них, стихотворение «Gedenke mein», В.Эккерт назвал «квинтэссенцией его жизни».
Wenn fern von hier in friedlichen Gefilde

Die Freude dich mit Kranz umschlingt,

Und deine Brust in irren Traumgebilde

Ins stille Reich entflohner Tage dringt;

Wenn vor dem Sturm des schnell verprassten Lebens,

Noch fern vom Ziel, des Pilgers Brust erbebt,

Wenn einst im Meer des Wissens und des Strebens

Mit Adlerflug sich der Gedanke hebt-

Gedenke mein!
Wenn spaet daheim beim traulichen Gelade

Der Gottertrank im in deinem Glase schaumt,

Wenn schmerzmutsvoll vom Gluecke fernen Tage

Die treue Brust der ernsten Freunde traumt;

Gedenke mein zur Stunde deiner Leiden,

Wenn Kummer dich in schwere Fesseln bannt,

Wenn Glueck und Ruh auch deine Hutte meiden

Und herber Schmerz an dein Gesicht dich mahnt –

Gedenke mein!
Auch ich genoss den suessen Kelch des Lebens

Den freudentbrannt der trunkte Jungling halt,

Auch mich verschlug der Sturm des eilten Lebens

In das Gewuhl der trugerichen Welt,

In jene Welt, die das Verdienst misskennet,

Die Todesgift dem Biedermaenne zollt,

Die Wahrhiet hehlt, die Bruederherzen trennet,

Und freiem Mut mit arger Rache grollt.


Я попробовал сделать перевод на русский язык этого сверхсложного для меня текста. Перевод этот не претендует, конечно, на полную идентичность, тем более идентичность художественную, а есть лишь приблизительная аналогия с подлинным текстом.
Коль далеко от нас, в тиши поместья,

Вдруг ощутишь ты радости венок,

Иль у камина ты с друзьями вместе

И в звонких кубках пенится вино;

Иль в гонке за познаньем вдруг капризно

Придут воспоминанья и мечты,

Или при штурме бастионов жизни

В плече товарища нужду почуешь ты –

Меня ты вспомяни!
Когда тоска змеёй проникнет в душу

Иль горе горькое придёт в твой дом,

Когда забот ярмо твой мозг иссушит,

Кандально-мерзко станет всё кругом;

Иль в беге за летящей в бездну жизнью,

От цели далеко, поймёшь ты: краток срок.

И грызть начнёт всё чаще мысль о тризне,

И ты в бессилье скажешь: «Это рок!» -

Меня ты вспомяни!
В пьянящей юности мне мнилось: мир так ясен.

С восторгом пил я сладкий жизни мёд.

Теперь я знаю: этот мир ужасен,

Обманчив, как осенний тонкий лёд.

Здесь честный презираем, как калека,

Здесь правят зависть, и корысть, и лесть,

Здесь по заслугам не восславят человека

И злобно мстят за мужество и честь.


И всё-таки почему о нём так быстро забыли, ведь – об этом уже говорилось – современники пророчили ему чуть ли ни славу Пушкина?

Думается, что причин здесь несколько.

Во-первых, это то, что поэзия в первой половине XIX века была утехой дворян, зачастую именитых, которые к представителям других сословий относились как к поэтам второго сорта и в свою среду допускали с большой неохотой. Этой болезнью болели и многие читатели.

Второе – это наличие в российской поэзии таких колоссов, как Пушкин и Лермонтов, в тени которых плохо видно было не только поповича Губера, но и своих же дворян, тех же Боратынского и Веневитинова, например, которым ведь тоже предсказывали мировую славу.

И, наконец, третье: в России поэтов всегда было больше, чем могли переварить читатели. Приходили молодые, и за ними быстро забывались прежние кумиры, потом приходили ещё молодые, и ещё. Да и к самой поэзии у большинства читателей отношение такое же как, например, к мороженому на десерт: есть – хорошо, нет – ну и ладно.

**********


Яков Вебер (Jakob Weber)


25-го июня 1870-го года в колонии Бальцер в семье крестьянина Якова Вебера родился первенец, названный по отцу Яковом.

Он был ещё дошкольником, когда семья перебралась из Бальцера в колонию Зельман (Ровное). Это недалеко от Бальцера. Добраться туда можно двумя путями. Первый – более сухопутный и менее водный: через сёла Моор (Ключи) и Рогаткино доехать до села Золотое, а там останется только переправиться через Волгу. Но можно и так: доехать до села Мордовое за 12 вёрст, где ближайшая пристань, а далее – вниз по Волге до Зельмана. В любом случае набирается вёрст 40.

С 7-ми до 14-ти лет Яков Вебер учился в школе. Учился он хорошо. У него рано стали проявляться творческие способности: к музыке, к рисованию. Рисовал он всё: Волгу, пароходы, людей, воловьи и верблюжьи упряжки, коров, коз, собак; рисовал на чём попало, что оказывалось под рукой: обрывки бумаги, картон, доски и даже белёные стены домов.

Родители его, хотя и не были людьми образованными и не имели широкого кругозора, но всё-таки понимали, что их старший сын, безусловно, отличается от других детей, его сверстников, но что с этим делать, они не знали. Они были бедны, и жизнь их проходила в борьбе за кусок хлеба. Так что после окончания школы Якову пришлось делать всё то, что выпадало на долю других крестьянских детей: помогать матери по дому, а отцу - в столярной мастерской, где тот подрабатывал, да ещё постоянно трудиться на их небольшом участке в поле.

Но если выдавалось свободное время, он всё его отдавал своей страсти – рисованию. Добрые сердцем люди помогли ему приобрести несколько книг по изобразительному искусству, и он изучал по ним тонкости приготовления красок, способы грунтовки холстов, проекцию и перспективу, анатомию человека и животных.

Первую свою настоящую картину – красками на холсте – Вебер нарисовал в 1886-ом году. Называлась она «Гибель парохода «Вера». Этот почтовый пароход был одним из самых быстроходных на Нижней Волге. Однажды ночью, находясь недалеко от Ровного, он загорелся. Вебер оказался свидетелем происшествия, и оно произвело на него очень сильное впечатление.

Тогда же родилось у него намерение нарисовать ещё одну картину, и название было готово – «Утёс». Вниз по Волге, в 20-ти верстах от Ровного, на правом берегу её, зажатая между двумя глубокими оврагами, есть отвесная 40-метровая скала шириной метров в 60. По преданию, это тот самый знаменитый утёс Степана Разина, о котором слагали легенды и о котором поётся в известной песне «Есть на Волге утёс». Вебер знал о нём только по рассказам, и он страстно хотел увидеть его воочию и нарисовать. Отпросившись у родителей, он пешком пошёл по берегу и через 4 часа увидел то, к чему стремился. Он сделал несколько эскизов из разных точек, потратив на это почти весь день, и только в сумерки отправился домой. Но картине родиться не пришлось: утёс, наблюдаемый с противоположного берега, в какой-то мере разочаровал его, не оправдал ожиданий, и ничего хорошего на холсте не рождалось. Только годами позже ему пришлось убедиться, что в этом ракурсе утёс не создавал того впечатления монументальности и дикости, которое возникало, если смотреть на него с борта судна, движущегося по фарватеру, который проходил почти вплотную к правому берегу.

В 1891-ом году Вебера призвали на военную службу, однако, вскоре выяснилось, что призван он незаконно: старший сын из многодетной крестьянской семьи, где остальные сыновья – несовершеннолетние, по тогдашним правилам призыву не подлежал, и он был демобилизован.

Был он рослым, широкоплечим парнем, видным собой, девушки засматривались на него. Вскоре родители подобрали ему невесту из довольно зажиточной крестьянской семьи; колебание жениха общими усилиями было преодолено, и Вебер стал семейным человеком, но как потом оказалось, скорее формально, чем по существу.

В 1892-ом году Вебер уехал искать счастья в Саратов. На этот раз ему пришлось преодолевать сопротивление и жены, и родителей, и тестя с тёщей. В Саратове он обратился к бывшему ровенскому аптекарю Юлиану Заммелю, имевшему знакомства в интеллигентских кругах города. Аптекарь взял извозчика и повёз Вебера к директору Радищевского музея, с которым был довольно близко знаком. Тот посмотрел веберовскую «Веру» и несколько других картин и эскизов, которые молодой художник привёз с собой, и дал ему контрольную работу – сделать копии с двух небольших картин. Когда задание было выполнено, директор объявил, что берёт его младшим служителем с небольшим, но достаточным для скромной жизни окладом жалованья. Вебер этому был, конечно, бесконечно рад.

Здесь нельзя не сказать нескольких слов о Радищевском музее. Он был явлением совершенно неординарным для России – это был первый в стране общедоступный художественный музей. Идея его создания принадлежала Алексею Петровичу Боголюбову, внуку крамольного писателя екатерининского времени А.Н.Радищева. Сам Боголюбов, известный художник, жил в то время во Франции и был главой колонии русских живописцев. Его задумку по организации музея поддержали жившие тогда в Париже писатель И.С Тургенев, скульптор М.М.Антокольский, художники В.Д.Поленов и И.Е.Репин.

Здание музея было построено частично на средства города, частично на пожертвования горожан, в центре Саратова, на улице Никольской (проектировал его академик архитектуры И.В.Штром). Боголюбов передал в музей часть своей коллекции картин, а также завещал ему все свои капиталы (а их было более 100 тысяч рублей) и оставшуюся часть коллекции. Но при этом обязательным условием он поставил присвоение музею имени своего деда.

Музей был открыт в торжественной обстановке в июле 1885-го года. И через 120 лет

после этого события он имеет славу истинной жемчужины в ряду учреждений такого рода в России.

Вскоре директор поручил Веберу работу по копированию картин, выделив ему для этого всё необходимое: помещение, мольберт, холсты, краски, кисти и всё другое. Работа эта, выполняемая с отменным качеством, привлекла внимание крупного знатока живописи В.В.Коновалова. Василий Васильевич сам был ещё молодым человеком, ему было 30 лет, но он имел в интеллигентских кругах города авторитет талантливого художника и способного преподавателя. После окончания в 1882-ом году Педагогических курсов при Императорской академии художеств он приехал из Петербурга в Саратов, и уже через несколько лет был нарасхват: стал членом совета старейшин саратовского Общества любителей изящных искусств, руководителем художественной школы этого общества, руководителем Боголюбовского художественного училища при Радищевском музее и даже руководителем фундаментальной библиотеки Саратовского реального училища №1.

Его учениками были почти все художники, родившиеся в Саратове в последней трети XIX века: Виктор Борисов-Мусатов, Пётр Уткин, Фёдор Корнеев, Павел Кузнецов.

Вебер начал вольнослушателем посещать его студию, и Коновалов наравне с официальными студийцами учил его всем премудростям их дела, а в трудную минуту, случалось, ссужал и деньгами.

С позволения директора музея Вебер начал делать копии с некоторых картин для себя и нередко довольно выгодно продавал их. Опять-таки с молчаливого одобрения директора он нарисовал несколько портретов местных купцов, они заказчикам очень понравились, пошли ещё заказы, и у молодого художника появилась почти постоянная статья дохода. Это позволило ему снять квартиру, перевезти к себе жену, которая ждала ребёнка, и начать, наконец, оказывать помощь родителям, которые, как уже говорилось, жили бедно.

Так прожил он 4 года. Но то, чем он занимался, начало тяготить его: эти надоевшие копии с чужих картин, эти портретные физиономии, эта вечная необходимость отдавать время не полёту фантазии, а содержанию семьи, где было уже двое детей, - всё угнетало. И только летом, на месяц-полтора уезжая в Ровное, поручив жену и детей заботам родителей, забывал он об этих хлопотах и отводил душу, рисуя Волгу, волжские берега, восходы и закаты, пароходы и лодки, рыбаков и баб.

Тяготило его ещё одно обстоятельство: ему шёл 27-ой год, а он нигде ещё как следует не учился; многие его сверстники закончили к этому возрасту училища или даже Академию художеств и стали дипломированными специалистами, не только усовершенствовались в мастерстве, но и получили право преподавать и открывать собственные студии.

В 1897-ом году Вебер принял решение и, бросив всё: жену с детьми, музей, копии и портреты, - уехал в Москву. Сразу по прибытии туда отправился он в художественное училище и обратился к его директору с просьбой посмотреть его работы. Тот внимательно отнёсся к этой просьбе и, просмотрев всё, дал Веберу рекомендательное письмо к директору частной студии К.Коровину. Вебер уже слышал о нём.

Константин Алексеевич Коровин (1861-1939 годы), выпускник Московского художественного училища 1880-го года, был уже к тому времени известным художником, создателем многих полотен. Знатоки восхищались его картинами «Испанки Ленора и Малибора» (1886-ой год), «У балкона» (1888-ой год), «Портрет артистки Любатович» (1889-ый год), «Зимой» (1894-ый год). В его студии занимались 15 человек, которые за свою учёбу платили довольно большие деньги – по 50 рублей в месяц (для сравнения: жалование, равное этой сумме, получал армейский поручик, квалифицированный рабочий – в два – три раза меньше). Конечно, таких огромных денег у Вебера не было и быть не могло, тем более что всё, что удалось скопить в Саратове, он оставил семье. Но Коровин взял его к себе и не только не требовал платы за учёбу, но и снабжал его материалами для работы: красками, холстами, подрамниками; он же и подкармливал его по утрам печеньем и чаем.

Вебер с головой ушёл в учёбу. Коровин не оставлял без внимания его способностей и трудолюбия, постоянно отмечал его успехи. Но через полгода выяснилось, что Коровин распускает студию и уезжает в Париж. Он пригласил Вебера к себе домой и предложил ехать с ним. «Там, - сказал он ему, - вы быстро добьётесь успеха. Можно обойтись без французского языка: там целый русский квартал». Но Вебер не поехал. «Мне показалось невозможным покинуть родину, - писал он позднее. – Я любил свои просторы, любил Волгу, любил поля и леса…Чувства мои одержали верх над разумом Я поблагодарил и отказался».

Перед отъездом Коровин дал Веберу совет показать свои работы профессору Савицкому, который только что (был конец 1897-го года) был назначен директором вновь открытого в Пензе художественного училища (0но живо и поныне, носит имя художника Н.Д.Селиверстова).

Константин Аполлонович Савицкий (1844-1905 годы), член Товарищества художников-передвижников, автор известных в то время картин «Ремонтные работы на железной дороге» (1877-ой год), «Встреча иконы» (1878-ой год), «Грузчик» (1885-ый год), был очень авторитетным человеком в художественном мире, академиком и профессором.

Крупноголовый, в пенсне, с чёрными усами и седой бородой, привычно хмурый академик долго рассматривал веберовские работы, а потом сказал: «В вашем возрасте, конечно, было бы лучше учиться в Париже, но вас ведь всё равно будет тянуть домой, в Россию, а здесь добиться признания так трудно. Вы мне нравитесь, поехали со мной в Пензу. Я буду вам, коль пожелаете, учителем, другом и отцом».

Вебер немедленно согласился.

Училище в Пензе было создано стараниями Савицкого (при финансовом обеспечении со стороны местных купцов-меценатов), он же разработал для него программу преподавания. И хотя для Вебера на первых порах зачисление в него было шагом назад, ибо пришлось повторять то, что было уже пройдено у Коровина, но вскоре всё встало на своё место: мэтр определил его в небольшую группу особо одарённых своих учеников.

Обучение там не было платным, но и стипендии тоже не было. Веберу приходилось выкручиваться, жить впроголодь, давать частные уроки рисования, а то и (в тайне от учителя) писать портреты.

Так же в тайне от него по заказу одной из поволжских немецких церквей он взялся писать большую алтарную картину. Савицкий увидел её тогда, когда Вебер накладывал последние мазки, исправляя то, что самому ему не нравилось. «Прекратите, - закричал на него мэтр, - не трогайте больше ничего! Это же великолепно!»

В период учёбы в Пензе Вебером было написано несколько полотен: «Крестьянский двор», «Лошадь под навесом», «Цыганская телега», «Дорога», «Нищий», «Гумно» и некоторые другие. Одна из них, «Портрет крестьянина в полушубке», была тут же куплена Пензенской картинной галереей. Свои картины Вебер писал в манере, присущей русским художникам-реалистам, но с характерной веберовской дымкой, ставшей отличительным признаком его работ.

Студию Савицкого Вебер закончил в 1901-ом году. Ему было 31 год. Не юноша, но муж, к тому же отец семейства, где росли уже двое сыновей, которых он видел лишь летом, во время каникул, и с матерью которых отношения у него становились всё хуже и хуже. Вроде самое время пришло эти отношения крепить заново: стать, наконец, самостоятельным, учить рисованию молодёжь, писать картины, открывать собственное дело. Преград для этого уже не было: диплом, выданный ему, свидетельствовал, что он

«имеет право преподавать рисование, черчение и чистописание в средних учебных заведениях, а также иметь приватную студию по обучению юношества рисованию».

Но нет! В кармане, рядом с дипломом, лежала написанная Савицким рекомендация для поступления в Академию художеств в Петербурге. И он уехал в столицу, и был принят на подготовительное отделение, и через полгода, успешно пройдя испытания, стал студентом факультета живописи.

Некоторое время спустя из Пензы пришли его картины, и их приняли на академическую выставку. Там Вебер был удостоен 1-го места, и три его полотна были приняты Академией для своего музея.

Веберу как сыну крестьянина согласно тогдашнему законодательству была назначена стипендия. Но при этом руководство Академии предложило ему провести год на так называемых Академических дачах, филиале Академии – большом поместье под Вышним Волочком, где «окружающая природа с озером, причудливыми извивами реки Мсты, рощами на её берегах и ровными полями, холмами и долинами была настолько живописна, что по признанию многих художников, побывавших за границей, лучшего места для пейзажистов, чем этот уголок тверской земли, не найти было ни в каких Европах».

Там учителем Вебера стал художник-пейзажист профессор А.А.Киселёв, опытный педагог с очень непростым характером.

Веберу здесь понравилось, и он с головой ушёл в учёбу и в работу. Одна за другой рождались картины «Утро», «Облака в солнечных лучах», «Стадо на водопое», «Берёзы на голубом фоне», «Три коровы» и многие другие. Здесь, в академическом поместье, окончательно сформировался своеобразный тип веберовской ландшафтной живописи,по которому специалисты потом безошибочно определяли его картины. Одна из картин этого периода в 1903-ем году опять получила 1-ый приз на выставке академических работ. Это было небольшое полотно с рабочим названием «Полдень. Коровы» (выставочное название – «Стадо на водопое»).

Создаётся при этом впечатление, что, отправляя Вебера на эти самые Академические дачи, руководство Академии исходило из так называемых классовых позиций: всё-таки этот поволжско- немецкий крестьянский сын вряд ли мог вписаться в среду питерских академических гениев и снобов, а так – всё решалось компромиссно: и вроде бы он и в Академии, и в то же время не путается под ногами там, на Университетской набережной.

На Академических дачах познакомился Вебер с Лидией Фрайвальд, фельдшерицей, отец которой служил там садовником. Она стала его второй, гражданской, женой; конечно, никакого официального статуса этот брак иметь не мог: Вебер был женат и вряд ли мог быть разведён.

В 1905-ом году в связи с начавшимися беспорядками в стране правительство закрыло ряд учебных заведений, в том числе и Академию художеств. Всем студентам пришлось разъезжаться по домам (академия вновь открыта была лишь в 1907-ом году).

Вебер с женой и годовалым сыном (его назвали Леонардом) уехали в Саратов. Для летней работы Вебер купил дом с хозяйственными постройками и приусадебным участком В прибрежном селе Русская Щербаковка (рядом с ней, почти вплотную, стояла ещё одна Щербаковка – Немецкая, или Мюльберг; на нынешней карте единая теперь Щербаковка находится в Камышинском районе Волгоградской области, а самой границе с Красноармейским районом области Саратовской). Понятно, что дорога в Ровное ему и его новой семье была заказана. Ни местное общество, ни семья первой жены, ни даже собственные родители в связи с его вторым браком не считали возможным для себя иметь с ним отношения: они твёрдо знали, что браки заключаются на небесах, и тот, кто нарушает эту заповедь, грешник, изгой.

В Саратове Вебер близко сошёлся с новым директором Радищевского музея Вячеславом Петровичем Рупини, который, несмотря на свою молодость , успешно справлялся не только с делами музея, но и директорствовал в Боголюбовском рисовальом училище. Вебер пожертвовал музею две свои картины, ещё две Рупини у него купил, и они выставлялись в музее вплоть до 1938-го года, и сняты были, и куда-то засунуты, когда автор стал для власти персоной нон грата.

Подружился Вебер и с Фёдором Корнеевым, с которым он знаком был ещё с прежних саратовских времён и который теперь преподавал живопись в Боголюбовском училище. Приехавший в начале 1906-го года в Саратов Александр Матвеев привёз скорбную весть о кончине в Тарусе Виктора Борисова-Мусатова. Корнеев, друживший с Борисовым- Мусатовым, начал вынашивать идею создания памятника на его могиле. Куда-то сгинул начавший хандрить и больше меры пить Коновалов, периодически уезжавший то во Францию, то в Кисловодск, то в Москву, разбазаривший все свои сбережения и утративший и свой оптимизм, и свой лоск.

Ко второму саратовскому периоду относятся картины Вебера «Сумерки на Волге», «Дождь на Волге», «Волга. Яблоновка», «Облака», «Женщины за стиркой», «Волга через молодую листву», «Пароход на Волге», «Пасмурный день», «Тишина», «После бури».

В 1907-ом году супруги уехали в Петербург. Вебер восстановился в Академии Художеств и закончил её в 1909-ом году (попутно закончил ещё и педагогические курсы, в которых когда-то получил образование Коновалов). Теперь он, наконец, стал обладателем нескольких дипломов и званий. Да оно и пора: ему исполнилось уже 39 лет.

Веберы обосновались в Петербурге, но жили здесь только зимой, весной же уезжали в Щербаковку и возвращались назад осенью. На весенней художественной выставке Общества русских акварелистов в Петербурге в 1910-ом году картина Вебера «Сумерки на Волге» была удостоена 1-ой премии, в 1911-ом году ту же премию присудили картине «Мельница». В том же 1911-ом году руководство Академии художеств для участия в международной выставке в Риме отобрало картину Вебера «Гумно».

Сразу после окончания академии Вебер открыл свою платную студию, учиться в которой из-за довольно высокой платы могли только дети обеспеченных родителей. Собственные картины его тоже неплохо раскупались. В семью его, наконец-то, на сороковом году жизни пришёл настоящий достаток.

В 1913-ом году, благодаря энергии Вебера, в Петербурге было основано «Художественное товарищество» по примеру «Санкт-Петербургской артели художников», возникшей в 60-ых годах 19-го века, или «Товарищества передвижных художественных выставок» 70-ых годов, члены которого известны как «передвижники».

Соратниками Вебера по этому начинанию были художники Иван Дроздов и Михаил Курилко и скульптор Михаил Керзин. Они сняли целый этаж в одном из дворцов на Васильевском острове, где при их организационном начале стали проводиться собрания и выставки художников, большей частью молодых, значительном числе вошедших и в «Товарищество». Умело поставленная финансовая работа позволила «Товариществу» в короткий срок организовать выставки в Казани, Перми и Омске. В планах на ближайшее время был вернисаж в Англии и Голландии.

В штаб- квартире общества была восстановлена старая, пошедшая ещё от «Артели художников» традиция еженедельных собраний, так называемых «четвергов», в которых принимали участие не только члены «Товарищества», но и другие люди искусства: художники, скульпторы, литераторы, артисты. И.Е.Репин, которого организаторы «Товарищества» приглашали в председатели (лучше сказать – в президенты), от председательства отказался, но от всей души приветствовал это начинание молодого поколения. К слову сказать, некоторые из «стариков» отнеслись к нему, этому начинанию, или скептически, или откровенно враждебно.

Общественность немецкого Поволжья решила торжественно отметить наступающее в 1914-ом году 150-летие основания первых немецких поселений на Волге. В разрезе этой программы с французской фирмой «Ришар» был заключен договор на изготовление массовым тиражом цветных репродукций с портретов известных поволжско-немецких деятелей (в их число попал и Вебер), а также с семи картин Вебера, которые он представил для этой цели: «Дед Мазай и зайцы», «Осенний лес», «Зимняя ночь» и другие. Картины были отправлены в Париж.

Летом 1914-го года началась война. «Когда стреляют пушки – музы молчат».

Богемная жизнь в столице круто пошла на спад, стало не до художественных выставок и «четвергов». Тем более Веберу, с его немецкой фамилией. Пошла чёрная полоса в жизни. Остались за границей и оказались навсегда утраченными и картина, отправленная в Рим, и полотна, увезённые в Париж. По указанию властей закрыта была его студия. Жить становилось трудно. Вебер продал часть своих картин (при этом половину вырученных денег он передал в солдатский госпиталь), закрыл все дела, связанные с «Товариществом художников» и решил вообще уехать из столицы.

По Санкт-Петербургу, уже ставшему Петроградом, в те дни прокатилась волна погромов и реквизиций, при этом пострадали и мастерские художников с немецкими фамилиями. Веберу при этом особенно не повезло: у него были вывезены оставшиеся картины не только из мастерской, но и из домашнего хранилища; лишь около десятка произведений его, не предназначавшиеся им для продажи и отданные им на хранение знакомому пастору, не были изъяты.

Ранней весной 1916-го года Вебер с семьёй уехал в Щербаковку и больше в Петроград уже не возвратился. Жить было трудно, денег не было. Хотел заполучить назад картины, спрятанные в Петрограде, но и здесь не повезло: пастор умер, а картины бесследно исчезли.

Ему было 46 лет, и ничего у него не стало: ни денег, ни картин, ни условий для работы. Что толку в таланте, если его негде реализовать? Посадили с женой огород, тем и кормились.

Потом начались революции, и жить стало ещё хуже. Ему и его семье пришлось вынести всё то, что выпало в те годы на долю народа: и голод, и холод, и унижение. Однажды в начале 1919-го года налетевшие на Щербаковку повстанцы чуть было его не расстреляли; спасибо, местные мужики отстояли его.

В 1918-ом году новая власть организовала в Щербаковке детскую трудовую коммуну. Вебер стал работать там учителем и даже организовал нечто похожее на художественную студию. Очень хотелось рисовать и самому, но из-за трудностей с красками, холстами и бумагой желания оставались лишь желаниями.

В начале 20-ых годов о Вебере хоть немного, но вспомнили. Комиссариат просвещения только что организованной Республики немцев Поволжья дал ему заказ на иллюстрацию готовившихся к изданию детских книг. Изголодавшийся по творчеству художник за короткое время сделал около трёхсот иллюстраций. Немного даже заплатили за сделанное, но что особенно было дорого – это то, что помогли с материалами для настоящей работы. Вебер опять начал писать картины.

В 1927-ом году в Центральном музее АССР НП был открыт отдел искусств. Начало художественной коллекции отдела положил Я.Вебер: он подарил музею 10 своих картин. В этом же году Вебер, не расставаясь с домом в Щербаковке, переехал на жительство в Покровск. Он преподавал в Доме народного творчества, руководил студией для одарённых подростков и, естественно, рисовал, пусть не так активно, как в молодые годы, но рисовал и выставлялся.

В том же 1927-ом году в Покровске состоялась первая республиканская художественная выставка. Веберовские работы, на ней представленные, сразу привлекли внимание посетителей и талантливостью замысла, и мастерством исполнения (ведь среди них было очень мало таких, кто имел представление о его прошлом творчестве). Принял Вебер участие и во второй выставке в 1929-ом году. К этому времени он стал уже почти своим человеком в интеллигентских кругах республики, познакомился со многими деятелями культуры, а с некоторыми из них: А.Эмихом, А.Лонзингером, Г.Дингесом, П.Рау – сошёлся довольно близко. Из картин, написанных им во второй половине 20-ых годов, известны далеко не все, лишь некоторые: «Вечер на Волге», «Золотая осень», «Рыбак», «Щербаковка», «Последний рейс», «Ранняя весна», «Закат».

Советская власть относилась к Веберу довольно настороженно. С одной стороны, вроде бы и признавались и талант, и мастерство художника, а с другой, в критических заметках о его творчестве всё резче звучали слова о несвоевременности пейзажной живописи, о его «нежелании изображать социалистические преобразования», о его пристрастии к дореволюционной манере творчества. Однако, совершенно не признавать очевидных достоинств его картин власть тоже (пока) не хотела: всё-таки уровень его творчества по сравнению с опытами «пролетарской» молодёжи был настолько выше, что с этим приходилось (пока!) считаться. В 1934-ом году Вебер был удостоен звания «Заслуженный художник АССР НП». В том же году в Саратове на выставке работ художников Саратовского края картины Вебера были признаны лучшими, о нём была помещена хвалебная статья в краевой газете.

В 1936-ом году Вебер, которому удалось выхлопотать себе небольшую пенсию, оставил службу и возвратился в Щербаковку.

В 1937-38 годах многие научные и творческие работники Республики НП были облыжно обвинены в совершении различных политических преступлений и арестованы. Одних расстреляли, других отправили в лагерь, некоторым относительно повезло: им предстояла ссылка в дальние края. В числе последних был и арестованный в начале 1938-го года 68- летний художник Яков Вебер. Его отправили в село Карасу Кустанайской области Казахстана.

Творческая жизнь прекратилась, осталась только борьба за выживание. В 1942-ом году ему разрешили уехать к младшему сыну Леонарду в село Кзылту Кокчетавской области, где тот оказался на высылке (жены Вебера уже не было в живых).

В 1956-ом году президиум Сталинградского областного суда отменил приговор 1938-го года, Вебер был реабилитирован как невинно осуждённый.

В 1957-ом году он вместе с семьёй сына переехал в чувашский город Цивильск. Ему удалось ещё раз, через 20 лет, увидеть Волгу, которую он столько раз воспел в своих картинах. Съездить в родные края старый и больной художник уже не мог.

20-го февраля 1958-го года Яков Яковлевич Вебер умер. Умер не только человек по фамилии Вебер, не стало и художника Якова Вебера: одни его картины погибли, другие валялись в музейных запасниках, третьи укромно скрывались в частных коллекциях.

В 1995-ом году, в год 125-летия со дня рождения, В Краеведческом музее города Энгельса, бывшем Центральном музее АССР НП, усилиями общественных немецких организаций была собрана персональная выставка произведений Якова Вебера. Для большинства её посетителей имя художника стало открытием.


**********

Пётр Зиннер (Peter Sinner)
В Красноармейском районе Саратовской области есть село Сосновка. До 1942-го года носило оно ещё одно название – Шиллинг.

Вспомнилось вдруг из далёкого- далёкого детства, как моя мать, к Шиллингу, к слову сказать, никакого отношения не имевшая, напевала иногда простенькую песенку, первый куплет которой память всё же сохранила:


Schilling is ein schenes Staetje

Weil’s so dicht an Wolga liegt.

Weil so dicht, weil so dicht,

Weil’s so dicht an Wolga liegt.*


В округе Сосновка была знаменита тем, что там находилась лесная биржа и лесопильное заведение. А я бы добавил: и тем ещё, что она родина Петра Ивановича Зиннера.

Он родился в апреле 1879-го года. По одной из версий, предки его происходили из гессенского города Дармштадта, по другой – из города Оффенбаха гессенского графства Изенбург. Дед его в Шиллинге был местной знаменитостью: кузнец, слесарь, оружейный мастер и вообще знаток всяких механизмов; был он к тому же человеком любознательным и всё подряд читающим. Отец же, Иоганнес Зиннер, был просто зажиточным, трудолюбивым и прижимистым бауэром. У него и его жены Катарины-Елизабеты было пятеро детей: два сына и три дочери. Петер был младшим из сыновей.

Шести лет он пошёл в приходскую школу, а в 1890-ом году, когда в селе была открыта школа земская, продолжил учёбу в ней. В 1895-ом году 16-летний Зиннер отправился в Саратов искать счастья и знаний. Денег отец дал в обрез. В Саратове он поначалу устроился подсобным рабочим и учеником в мучную лавку «старого Райнеке», как называли немцы известного богатея-мукомола, и одновременно, несмотря на недовольство работодателя, стал посещать воскресную школу. Там его учителем был Пётр Николаевич Казанцев, который быстро разглядел в крестьянском парне и способности, и рвение к учёбе, и взялся ему поспособствовать. Первым делом он помог ему устроиться на другую работу – конторщиком в управление Рязано-Уральской железной дороги; там Зиннеру стали платить 25 рублей в месяц за нормальный рабочий день (у Райнеке он зарабатывал в 10 раз меньше, а работал больше). И ещё одно сделал Казанцев – он стал готовить своего подопечного к экзаменам на школьного учителя.

В 1898-ом году 19-летний Зиннер экстерном сдал эти экзамены и получил свидетельство учителя школы 1-ой и 2-ой ступеней. Он съездил в Николаевск, нынешний Пугачёв, который был тогда уездным центром, и попросил направить его в земскую школу. Ему предложили село Эндерс (Усть-Караман, ныне находится в Энгельсском районе Саратовской области). Там он учил не только детей, но и по собственной инициативе открыл вечерне-воскресную школу для взрослых. При этом он находил время и для самообразования, и для общественной деятельности: активно участвовал в учительских конгрессах в Саратове, вёл свою колонку в издаваемом пастором Гуго Гюнтером в селе Байдек «Вестнике мира». В 1903-ем году там была напечатана его брошюра о садоводстве в поволжских колониях.

В 1904-ом году Зиннер экстерном сдал в Казани экзамены и получил звание учителя немецкого языка. В том же году по причинам, оставшимся невыясненными, он уехал на Украину в город Ровно, где получил место старшего преподавателя в женской

____________________________________________________________________________

* «Шиллинг – прелестный городок, что лежит так близко к Волге».
гимназии. Одновременно он стал сотрудничать в одесской немецкой газете «Odessaer

Zeitung» (Deutsche Rundschau). Он условился с редактором газеты Карлом Вильгельми, что в счёт его гонорара до трёхсот экземпляров её будут рассылаться по указанным самим Зиннером адресам в Поволжье.

К этому времени Петер Зиннер, как и многие другие представители российской интеллигенции, проникся демократическими и социалистическими идеями. Когда пришёл смутный 1905-ый год, он принял участие в городской забастовке учащихся. Это ему даром не прошло: ему предложили покинуть гимназию. Он перебрался в Полтаву, стал сотрудником газеты «Полтавщина», которую редактировал известный тогда в России писатель левых взглядов. Одновременно он статьи на политические темы в газету «Киевские отклики».

За революционную пропаганду обе газеты были закрыты, некоторые сотрудники арестованы. Зиннер ареста дожидаться не стал, сумел «во-время смыться» и через некоторое время объявился в Саратове. Там он стал сотрудником проэсеровской газеты

«Deutsche Volkszeitung», одним из редакторов которой стал А.Эмих, известный немецко-поволжский социалист. Но эта деятельность продолжалась недолго.

В 1906-ом году Зиннер поступил в Киевский университет на факультет германистики

(и это несмотря на недавнюю антиправительственную журналистскую деятельность!), но после двух лет учёбы в нём перевёлся в университет Петербургский.

В Петербурге познакомился он с Камиллой Ридель, которая в 1909-ом году стала его женой. Камилла Фёдоровна была дочерью состоятельных выходцев из Екатериненштадта, ставших петербуржцами. К тому времени она закончила Annenschule и женские учительские курсы и начала преподавательскую практику.

Завершил образование П. Зиннер в 1911-ом году в Лейпцигском университете, куда уехал за год до этого вместе с женой. Профинансировать эту дорогостоящую затею согласился обеспеченный тесть, Фридрих Ридель.

Зиннеры вернулись в Петербург, где Петр Иванович стал активно работать: преподавать, писать научные и публицистические статьи. А Камилла Фёдоровна растила 4-ых детей, один за другим появившихся на свет: сыновей Альфреда, Эрвина и Гельмута и дочь Эрику. В доме Зиннеров был организован своеобразный салон: по субботам собирались знакомые и ученики, обсуждали литературные, театральные, философские, политические проблемы, читали стихи, пели, музицировали.

Хотя Пётр Иванович и продолжал сотрудничать с радикальными газетами, однако, он стал избегать острых тем, формулировки стали осторожными, общий тон его публицистических статей – значительно умереннее, чем 8-9 лет назад. С началом же 1-ой мировой войны он политических тем вообще отстранился и полностью отдался педагогической деятельности, в том числе в вечерней и воскресной школах для рабочих.

Ещё работая учителем в Эндерсе, Зиннер проявил живой интерес к немецкому фольклору. В своём родном Шиллинге, когда приходилось там бывать, в Эндерсе, в близлежащих сёлах он записывал народные песни, сказки, пословицы, поговорки, загадки, анекдоты, значительная часть которых была принесена ещё из Германии. За несколько лет такого «хождения за сказками» накопилась внушительная коллекция. Надо сказать, что таким собирательством фольклора занимались и профессиональные лингвисты, и многие немецкие учителя, и пасторы; они понимали фольклорную уникальность явления, называемого немецким Поволжьем, и как будто предчувствовали его исчезновение, и старались сохранить в записанном виде как можно больше всего, что относится к истории народа, его языку, быту, культуре, не обходя вниманием даже мелочей и пустяков. Однако, жизнь Зиннера складывалась так, что собранные им материалы немало лет пролежали в сыром виде, ожидая своего часа. Толчком к их обработке послужило движение, начавшееся в среде поволжско-немецкой интеллигентной, деловой и религиозной элиты, целью которого было проведение в 1914-ом году широкомасштабных торжеств, посвящённых 150-летию со дня организации первых немецких колоний на Волге. Организаторы пригласили принять участие в этой акции и П.И.Зиннера, и он решил воспользоваться моментом и издать свой фольклорный материал. В ходе переговоров выяснилось, что подобная мысль посетила и известного в Поволжье пастора Иоганнеса Эрбеса. Так как довольно скоро было установлено, что у Зиннера и Эрбеса в материалах немало общего, они решили объединить свои усилия.Результатом их работы стал изданный в Саратове сборник под названием «Volkslieder und Kinderreime aus den Wolgakolonien»*. Книга эта стала первым в истории российских немцев песенником и содержала 280 народных песен, много детских стихов и более 300 загадок.

Тогда же Зиннер, включенный организаторами движения в число поволжско-немецких знаменитостей, написал свою автобиографию, в которой много места уделено было детским и юношеским годам; о событиях более поздних говорилось гораздо скупее. Вот как писал он, например, о своей первой сосновской школе:

«Большое здание школы было наполнено детьми. Около 600, на одной половине мальчики, на другой – девочки. Шум неописуемый! Но когда входил строгий человек с длинной палкой, все становились тише воды, ниже травы, После молитвы он быстро опрашивал самых старших учеников. Было слышно только: «Садись!», «Вон!». Тому, кто хорошо вызубрил изречения из Библии или слова песен, разрешалось теперь идти в младшие группы, изучающие Ветхий и Новый Завет, Катехизис, алфавит и опрашивать их. Того, кто не мог «отбарабанить» своё задание, «воспитатель» выгонял вон. У алтаря стояла скамья, рядом – охапка берёзовых прутьев. «Неумех укладывали поперёк лавки и секли. Такова была старая школа». (Можно, конечно, и смеяться, и злословить по поводу этой «старой школы», но вряд ли бы нашлось много добровольцев оказаться на месте этого учителя, и ещё меньше среди них таких, кто мог бы хоть чего-нибудь в этих условиях добиться). До мелких подробностей описаны приезд в Саратов в 1895-ом году, поиски пристанища и работы, его служба у «старого Райнеке». С большой теплотой пишет Зиннер о своём первом наставнике и благодетеле Павле Николаевиче Казанцеве, его школе и душевном участии в судьбе молодого Зиннера.

Автобиография эта, дополненная сведениями из других зиннеровских работ биографического характера, в 1925-ом году стараниями уехавшего из СССР пастора И.Эрбеса была напечатана в Германии в издательстве, основанном землячеством российских немцев (Landsmannschaft der Deutschen aus Russland). Удивительно, но по чьей-то инициативе она была напечатана ещё раз уже совсем недавно, в 1984-ом году, в №7 журнала Американского общества российских немцев под редакцией Адама Гизингера.

А вот ещё один факт, связанный с книгой Зиннера и Эрбеса. Она послужила основой вышедшего в1923-ем году в Мюнхене солидного издания (446 страниц) под названием «Das Lied der deutschen Kolonien in Russland»**, автором которой назвался некто Георг Шюнеман. Она была потом, в 1924-ом и 1925-ом годах, переиздана в Берлине и Вене, и опять как труд Шюнемана (каков молодец!).

Нелишне заметить, что участие в подготовке немецко-поволжских торжеств неожиданно свело П.Зиннера с земляком, уроженцем Бальцера художником Я.Вебером, который тогда тоже жил в Петербурге и тоже был привлечён к этому делу. Они довольно близко сошлись, и эти отношения длились почти 2 года, до отъезда Вебера в Поволжье. В советское время их приятельству восстановиться не пришлось.

После октябрьского переворота семья начала бедствовать, и Зиннер решил на время вернуться в родные края. В1919-ом году он перевёз жену и детей в Сосновку, а сам устроился преподавателем сразу в двух вузах Саратова: педагогическом и народного хозяйства.

Закончилась гражданская война, позади остался ужасный голод 1921-го года.

* «Народные песни и детские стихи немецких колоний».

** «Песня немецких колоний в России».
Зиннеры поселились в Саратове. Т.А.Эмих, дочь Адама Эмиха, в своей повести об отце

(«Vaters Schicksal») написала, что Зиннеры хотели вернуться в Петроград, но власти им сделать этого не позволили, припомнив Петру Ивановичу его прежнее сотрудничество в меньшевистских и эсеровских газетах. Этим сведениям можно доверять: Эмихи и Зиннеры были дружны семьями.

В начале 20-ых годов в здании бывшей мужской гимназии №1 в Саратове были организованы 2 трудовые школы- девятилетки: русская и немецкая. Мне не попадалось никакой информации про школу русскую (кроме того, что в ней один год учился уроженец Энгельса советский детский писатель Лев Кассиль), но о немецкой известно, что она имела педагогический уклон: её выпускники имели право работать учителями начальных классов в немецких школах. Супруги Зиннеры были приняты сюда учителями:

Пётр Иванович – истории и обществовеления, Камилла Фёдоровна – немецкого языка и литературы.

Зиннер делает ещё несколько попыток печататься. Кое-что ему удалось. В 1922-ом году в Берлине в сборнике «Wolgadeutsche Hefte»* была опубликована большая его статья

«Ein ethnographisches Konzert». В 1923-ем году году в Покровске вышла его книга «Kurzgefaste Geschichte der deutschen Kolonien»**. В ней была использована различная разрозненная историческая информация, публиковавшаяся ранее, однако большую часть составляют собственные розыски Зиннера по истории немцев Поволжья, которыми он занимался, начиная с университета, потом в Петербурге, потом в архивах Саратова, в частности, в документах ликвидированной при Александре II Саратовской конторы oпекунства иностранных поселенцев. Нелишне заметить, что некоторые сведения из книги Зиннера были использованы Карлом Штумпом при создании его капитального труда «Die Auswanderung aus Deutschland nach Russland in Jahren 1763 bis 1862»***.

В 1927-ом году запрет на жительство в Ленинграде был снят, и Зиннеры решили вернуться туда.

Когда-то в Петербурге славились три немецких школы, равноценные гимназиям:

Анненшуле, Петришуле и так называемая реформатская школа. После революции они какое-то время продолжали действовать как немецкие (в Ленинграде даже по предвоенной переписи, после всевозможных «чисток», арестов и ссылок всё ещё проживало около 30 тысяч немцев). В 1927-ом году 2 из них были закрыты, и в городе осталась единственная немецкая средняя школа, которая теперь называлась «41-ая трудовая школа- девятилетка»

Вот в эту школу и устроились учителями супруги Зиннеры. Жили они тихо и материально скромно.

П.И.Зиннер был арестован в начале 1935-го года, вскоре после убийства Кирова, когда Ленинград «чистили от подозрительных элементов». Был ли он сразу расстрелян или вскоре погиб в одном из лагерей? Райнгольд Кайль в своей небольшой статье о нём

написал, что информация о его аресте по каким-то каналам проникла на Запад и что за П.Зиннера пыталась вступиться лауреат нобелевской премии шведская писательница

З.Лагерлёф. Безрезультатно.

* «Поволжско-немецкие тетради».

** «Краткая история немецких колоний».

*** «Эмиграция из Германии в Россию с 1763-го по 1862-ой годы».

***********

Колония Сарепта



страница 1 страница 2 ... страница 6 страница 7
скачать файл

Смотрите также:
Об отношениях немцев и русских чего только мы не наслышались
3463.62kb. 7 стр.

Викторина по творчеству Н. В. Гоголя. 5 6 класс. В книге Н. С. Шер "Рассказы о русских писателях"
20.97kb. 1 стр.

Жил-был пень. Он был очень старый и ворчливый. Всеми он был недоволен. Особенно злился на дубок, что рос рядом. Чего ты шумишь, чего с ветром играешь, зачем самолетам ветками машешь, зачем струи дождевые ловишь
68.81kb. 1 стр.

© kabobo.ru, 2017