kabobo.ru Детство и юность прошли в родном селе. Учились в Белогорьевской средней
страница 1 страница 2 страница 3




Детство, опаленное войной

Белогорье 2013 г.

Воспоминания сестер – близнецов, ветеранов педагогического труда Беляевой Лидии Николаевны и Диденко Тамары Николаевны, урожденных Верещагиных


Сестры-близнецы, Беляева Лидия Николаевна и Диденко Тамара Николаевна, родились 6 июля 1932 года в селе Белогорье Белогорьевского, а ныне Подгоренского, района Воронежской области, в семье ветфельдшера Николая Григорьевича и швеи Анны Трофимовны Верещагиных.

Детство и юность прошли в родном селе. Учились в Белогорьевской средней школе. Участвовали в художественной самодеятельности, были вожатыми в пионерских отрядах, что повлияло на выбор их профессии. После окончания школы в 1951 году поступили в Воронежский педагогический институт: Лидия Николаевна – на факультет иностранных языков, а Тамара Николаевна – на географический факультет. Параллельно с учебой в институте девушки работали в школах: Лидия Николаевна преподавала в Березовской семилетней школе немецкий язык, а Тамара Николаевна – географию в Даньковской семилетней школе.

С 1953 года Лидия Николаевна приходит преподавателем в родную Белогорьевскую школу, о чем она всю жизнь мечтала. Скромная, ответственная, воспитавшая не одно поколение белогорьевцев, Лидия Николаевна проработала в нашей школе вплоть до ухода в 1991 году на заслуженный отдых. Ветеран труда, награждена многими почетными грамотами, но самыми высокими наградами считает достижения тех учеников и учениц, которые пошли по её стопам и стали учителями немецкого языка. Это Левкина (Забугина) Валентина Павловна, бывшая учительница Белогорьевской средней школы; Андриенко (Луценко) Людмила Матвеевна, преподаватель одного из вузов города Харькова; Кравцова (Верещагина) Любовь Викторовна, учитель одной из Ростовских школ и др. А также тех учеников, которые, обучаясь в вузах по другим профилям, подрабатывали переводами. И тех, кто когда-то служил в ГДР и мог общаться на немецком языке. Эти люди, приезжая в родное село, всегда благодарили за знания, которые им дали учителя немецкого языка и, в том числе, Лидия Николаевна.

Тамара Николаевна Диденко работала учителем географии в Даньковской, Скорорыбской и Сиротовской семилетних школах, а затем в Псковской и Тамбовсой областях. В 1962 году переехала на постоянное место жительства в г. Воронеж. Работала воспитателем, методистом, заведующей детским садом до своего выхода на пенсию.

Награждена медалями «За доблестный труд» в ознаменовании 100-летия со дня рождения В.И. Ленина. Ветеран труда.

Выйдя на пенсию сестры, продолжают активный образ жизни: ведут хозяйство, помогают своим детям и внукам, занимаются творчеством, посещают школьные мероприятия, делятся с нынешними учениками своими воспоминаниями.

Эпиграфом-предисловием к своим воспоминаниям я бы взяла слова из стихотворения М.Ю. Лермонтова «Бородино», немного измененные:

Так жили люди в наше время

Не то, что нынешнее племя.

Богатыри, может, и вы,
Но плохая нам (всем, о ком пишу) досталась доля,


И будь на то Господня воля

(и мудрость руководства государства того времени)

Врагу не отдали Москву.

(Как и всю Родину Россию, весь огромный Советский Союз. Жаль, что в 90-е годы ХХ столетья его разбазарили, невзирая на волю народа, высказанную на референдуме, где почти 70% населения страны сказало - быть Советскому Союзу.)

Война
22 июня 1941 года… Хорошо помню начало Великой Отечественной войны.

Наш отец, Верещагин Николай Григорьевич, 1906 года рождения, ветеринарный фельдшер, был в отпуске и находился на Дону на рыбалке.

В это время в наших домах не было ни радио, ни тем более телевидения.

А вот на площади против сельского Совета, там, где сейчас находится здание колхозного общежития и столовая, тогда стояла Троицкая церковь. Там был вкопан высокий столб, а на нем висел круглый, похожий на черный таз, громкоговоритель. Вот из него-то и услышали белогорьевцы голос Левитана о том, что началась война.

Женщины плакали, сообщая друг другу страшную новость. А мы, дети, оставив свои игры, смотрели на них, ещё до конца не понимая, что это такое.

Мама побежала на Дон за отцом. Она знала, что ветеринарные работники будут призываться в первую очередь. Тогда машин было мало, а орудия и прочее военное снаряжение перевозилось лошадьми. Для их обслуживания нужны были ветеринарные специалисты. Отца призвали через несколько дней после начала войны.

Накануне отправки мама топила печь и пекла брусеники (это хлебца похожие на булочки, но черные, соленые и очень черствые, как сухари). Когда они остыли, она сложила их в сумку. Положила туда сало, ложку и ещё что-то. Завязала её, и получилось что-то вроде вещмешка. На следующее утро мы все пошли провожать отца на войну.

В центре села у Дома Советов (там, где сейчас сельповский универмаг) было много людей и повозок. Белогорье в то время было районным центром. Женщины плакали: кто голосил, кто потихоньку. Мама плакала тихо. Отец пытался её успокоить и все повторял: «Анютка, ты не плачь. Я обязательно вернусь. Разобьем этих гадов и я вернусь. И вы, дочери, верьте, что я вернусь». И мы верили, всю войну верили. И, к нашему счастью, он, хотя и инвалидом, но вернулся.

Потом все повозки с солдатскими вещмешками тронулись по дороге к школе. А мы все пошли следом за ними. Вышли мы на гору примерно до нынешнего кладбища. Потом кто-то скомандовал прощаться, так как призывников дальше повезут на станцию Подгорное в повозках. Все стали прощаться. Многие женщины голосили. Призывники сели на повозки и поехали, а мы ещё долго стояли на горе, махали руками и плакали.
1942 год
О том, что война приближается к Белогорью, чувствовалось везде: в небе и на земле, в сводках Информбюро по радио и в разговорах взрослых.

Дети (хлопцы) играли в войну, уничтожая палками, как саблями, лопухи на пустырях, воображая себя буденовцами и чапаевцами. Или стреляли сооруженных из палок «ружьями».

Старики ложились на землю, прикладывая уши к земле, слушали её, родимую, и говорили: «Бои идут под Харьковом (почему именно под Харьковом, не знаю) или к нам ближе. Бомбят Россошь».

В небе проносились самолеты. Свои – со звездами – и чужие – с крестами. Тогда самолеты летали не очень высоко. Даже мы, дети, научились различать их по гулу моторов. Гул наших самолетов был спокойный «Чуууу, Чуууу…». Рев вражеских – прерывистый, гавкающий: «Везу, везу, везу», а потом взрывы бомб: «Вам, вам, вам…». А наши зенитчики стреляли: «Кому капут? Вам!».

В один из таких дней мы с сестрой Томой – а не разлучались мы с ней ни на одну минуту – играли во дворе своего дома. Только вбежали на крыльцо, как услышали свист пуль. К нашему счастью, они пролетели выше наших голов и врезались в стену дома повыше окон. Долго мы сидели в доме, боясь его покинуть. И решили ни маме, ни бабушке не говорить об этом, чтобы их не напугать. Сами-то мы очень испугались.
6 июля 1942 года

Наш день рождения. Нам исполнилось по 10 лет.

Мама работала в швейной мастерской, где шили обмундирование для красноармейцев. В этот день она пришла с работы на обед раньше обычного и говорит: «А в Белогорье что творится!»

Наша улица имени Крупской. Она находится в стороне от села, на склоне горы по направлению к хутору Кирпичи. Отсюда, как на ладони, видно почти все Белогорье. Все улицы запружены людьми, повозками, скотом, перегоняемым на восток от фронта, беженцами, войсками. Все движутся по направлению к переправе из трех направлений: Россоши, Подгоргого, Сагунов. Через Дон, буквально в считанные дни, военными саперами был построен деревянный мост. Другой переправы больше нигде не было.

Мама напекла лепешек, и мы с мамой и бабушкой сели за стол, но поесть не успели, так как услышали прерывистый рев немецких самолетов. От взрывов бомб затрясся наш дом. Мы все побежали в подвал. Там холодно, а мы босиком и в легких белых, с красными розочками, сшитых мамой к нашему дню рождения платьицах. Спустя несколько минут после первого налета самолетов мама побежала в дом за одеждой.

В подвал прибежали соседи. Кто-то привязал длинную веревку к двери подвала и все её держали, чтобы дверь не отворялась от взрывных волн. Подвал весь сотрясался. Стали говорить о том, что он может рухнуть. Мы с Томой взялись за руки и убежали из подвала. Нас почему-то никто не остановил. Наверное, подумали, что мы побежали к маме, которая задержалась в доме и в подвал ещё не вернулась.

Выбежали мы на гору и легли в ров, которым был окопан сад. В воздухе гудели самолеты. Взрывы сотрясали землю. Было очень страшно! Казалось, что следующая бомба упадет прямо на нас. Сколько мы там пролежали, не знаю. Когда налеты на какое-то время прекратились, мы впали в забытьё. Вот в это время нас случайно увидел молодой солдат из отступающих войск. Он нас растормошил и спросил: «Вы откуда? Где ваша мама?» Мы приподнялись и показали ему наш дом. Он сказал: «Идите домой, вас мама ищет!» Было затишье, не было стрельбы, не рвались бомбы. Опять, взявшись за руки, мы побежали домой. Мама плакала и говорила, что она нас уже везде искала. Она просила нас никуда больше без неё не убегать и не уходить из дома.

В одном документальном справочнике я, уже будучи учителем, прочитала, что на Белогорье и переправу через Дон в этот день было совершено 120 налетов немецких самолетов.

К вечеру бомбардировки постепенно стихли. Горели дома в центре села, горел двухэтажный Дом Советов. Это красивое кирпичное здание в центре села, переделанное из Покровской церкви и находившееся между нынешним сельским универмагом и базарной площадью, было очень повреждено во время бомбардировки. Рухнули части стен, и здание восстановлению не подлежало.

Из рассказа мамы, Верещагиной Анны Трофимовны 1908 года рождения, мы узнали, что вечером 6 июля к нашему дому подошла отставшая от своих частей группа красноармейцев (так тогда назывались солдаты). Они говорили, что очень устали и голодны. Мама их накормила, чем могла, и уложила спать в доме. Но началась стрельба, и они сначала спрятались у нас в подвале, но потом ушли, сказав, что если придут немцы, то расстреляют нас всех.

Ночевали мы в подвале. Слава Богу, он выдержал, не рухнул. И весь следующий день мы с Томой сидели в подвале: мама запретила нам оттуда выходить. Слышалась стрельба. Мама с бабушкой выходили, кормили, чем могли, корову, телка, кур и возвращались к нам. С нами в подвале сидели также другие жители нашей улицы. Ближе к вечеру 7 или 8 июля сквозь стрельбу и грохот мы услышали рокот мотоциклов. В Белогорье их тогда ни у кого и в помине не было. Взрослые сказали: «Немцы!». Наша бабушка стала на колени и начала читать какую-то молитву. А все остальные замерли в ужасе.

Потом стих рокот мотоциклов и послышалась чужая речь. Все сидели и молчали. Кто ушел молиться, кто-то сказал, что сейчас перестреляют. Открылась дверь, и на пороге подвала появился немец. В свои 74 года, вспоминая тот день, закрываю глаза и вижу его, как живого. Он был одет в зеленое, с каской на голове и автоматом наперевес, направленном стволом на подвал. Первыми словами его были: «Партизан, марш Хенде Хох». Эти слова мы тогда уже знали. Все стали выходить из подвала. Кроме женщин и детей в подвале больше никого не было, и мы остались живы. У взрослых они потребовали «яйки», «млеко», кур по всей улице, конечно переловили.

Мы ночевали в подвале, а немцы обосновались в нашем доме, так как он показался им самым удобным: просторный, под железной крышей и колодец рядом. Все остальные хаты на улице были под соломенными крышами, что было более опасно.

Ночь прошла благополучно.



Примерно 8, 9 или 10 июля
Из рассказа мамы.

Страшно, но скотина просит есть. Вышла из подвала – не стреляют. Подоила корову, повела телка на гору, чтобы прибить на кол. Вдруг изо рва, которым был окопан один из садов, услышала, что её тихо кто-то окликнул. Осмотревшись кругом, подошла чуть поближе и увидела несколько наших бойцов, отставших от своих частей. Они спросили, есть ли здесь немцы и просили поесть. Она ответила, что есть и совсем недалеко, но их не очень много на улице. Солдаты спросили, есть ли брод через Дон. Мама ответила, что брода нет, но нет пока и немцев в Кирпичах, так что ночью по садам они смогут добраться к реке. Привязав телка ближе ко рву, мама ушла домой. До самого обеда обдумывала, что, может быть, и её муж вот также где-то скитается голодный и как, незаметно для немцев, накормить красноармейцев?

В обед, налив еду вроде бы для телка, она направилась ко рву, где сидели голодные солдаты. Осмотрелась. На улице немцев не видно. Оставила ведро на краю рва, но так, чтобы телок не достал, и пошла домой. К маминому и нашему большому счастью, немцы, которые были в нашем же дворе, не заметили её похода. Вечером она забрала пустое ведро и телка. Ночью бойцы ушли. Все это происходило в 300 или 400 метрах от нашего дома, правда, за поворотом улицы.
Примерно 8 или 9 июля
Мамина свекровь, Верещагина Екатерина Трофимовна, 1870 года рождения, а наша бабушка Катя, жившая все время с нами, пошла через огороды к своей дочери, Шкарупиной Анне Григорьевне на улицу им. Ворошилова. Она хотела узнать, как она там со своими детьми, а их у дочери было четверо, самому маленькому Коле – 3 года. Взяла с собой и тяпку, чтобы, в случае чего помочь, в огороде: видимо, по крестьянской поговорке: «Помирай, а пашню сей, а то с голоду помрешь». Там долго не задержалась. Возвращаясь, заметила, что возле наших садов на дороге лежит разноцветная веревочка. Она перерубила её тяпкой, намотала увесистый клубок, отрубила ещё раз и принесла домой. На её и нашё счастье, бабушку возле сарая встретилась мама, которой она и похвалилась красивой веревочкой. Мама испугалась. Это был телефонный провод, который немец протянул к передовой, пока бабушка была у дочери. Если бы немцы, которые были не так уж далеко, увидели у бабушки в руках этот телефонный провод, нам всем бы беды не избежать. Провод они с мамой закопали где-то в огороде и, слава Богу, все обошлось.

9 или 10 июля
Но дальше я ни чисел, ни месяцев не помню.

Вечер, темно. Сидим мы в подвале, где ночевали после прихода немцев. Послышались необыкновенно частые разрывы чего-то непонятного. Кто-то высунулся из подвала и закричал: «Белогорье горит!» Мама, опасаясь, чтобы мы опять куда-нибудь не сбежали, схватила нас с сестрой за руки, и мы вместе выскочили из подвала. То, что мы увидели, было ужасно, особенно ночью. Центр села и часть улицы Ворошилова (что ближе к центру) пылали одним большим пожаром. Мама крепко держала нас за руки, и мы бежали в чем выскочили из подвала. Бежали подальше от Дона и Белогорья по улицам Крупской, Сакко и Ванцетти, Карла Маркса, и притом не по дороге, а по каким-то очень высоким бурьянам и колючкам. Забежали в очень глубокий овраг и улеглись на его влажное дно. Утром огляделись и увидели, что мы там не одни. Там были наши соседи, мамина сестра с сыном Василием Ковалевым, нашим сверстником, наша бабушка. Видимо мы все бежали вместе. Прибежали мы, оказывается, до урочища Рокосовское, километров за 5 от села, где и по сей день видны остатки старого прорвавшегося ставка (пруда). Мы сидели налево от балки, которая идёт от урочища Ольгино. На краю оврага, почти у самой балки, росла, а может быть, и сейчас стоит, не очень высокая, но очень развесистая дикая яблоня. А чуть повыше такая же дикая груша.

Утро. Из Белогорья не слышно было стрельбы и не видно было пожарища. Все потихоньку выбрались из оврага и уселись под этими деревьями на траву. Во что превратились наши босые ноги, а мы бежали почему-то именно босиком, описывать не буду. Когда бежали, мы их не чувствовали. Прежде всего, что нас удивило, так это то, что у ставка (пруда) на противоположной стороне балки паслась наша корова Манька. Это было большое, суровое, черное с большим лбом и огромными, такими как согнутые в виде рогача детские руки, рогами, животное. Как потом выяснилось, она, видимо, от страха своими огромными рогами разломала часть плетня, которым была обнесена кошара, где она находилась летом, и бежала следом за нами на своё пастбище. Именно там пасли тогда стадо.

Во время войны Манька возила летом телегу, а зимой сани с поклажей. После оккупации на неё вместе с такими же коровами надевали ярмо, запрягали в плуг и пахали колхозную землю. Молока, конечно после пахоты она давала очень мало, но надо было бить врага.

Мама и другие женщины, оставив детей под присмотром бабушек, пошли домой в Белогорье, чтобы посмотреть, что там есть и можно ли вернуться назад. Мы с сестрой сидели под яблоней, ходили к своей Маньке и там из одного кустика бурьяна вдруг вылетела перепелка. Мы развернули бурьян и увидели перепелиные яйца. Несмотря на голод, хотя правда мы попили немного молока (мама, не знаю во что, подоив корову, напоила своих и чужих детей), яйца мы не взяли. А Маньку отогнали подальше от гнезда.

Где-то после обеда женщины возвратились и сказали, что вернуться мы не можем, так как немцы их выгнали, но разрешили кое-что взять. Мама принесла ватное одеяло, ещё какие-то вещи и накопала в огороде картошки. Некоторые женщины пригнали с собой своих коров. Мы, дети, ломали высокий бурьян и маскировали свое пристанище от самолетов. Глупые были, не соображали, что с самолетов все хорошо видно.

Взрослые думали, что делать дальше. После оккупации выяснилось, что по Белогорью в эту страшную ночь было выпущено два залпа «Катюши». Стреляли с Дуванки (ныне Александровки-Донской).

Так что мы, живущие тогда в Белогорье, не по рассказам, не из кино, а воочию видели и слышали, как воевала «Катюша», какое впечатление она произвела на немцев и других завоевателей, вторгшихся на Советский Союз, на нашу любимую Родину.

Конечно, «Катюши» стреляли не по нам, белогорьевцам, а по наступающим фашистским частям. Но война страшна, она не щадит ни женщин, ни ни в чем не повинных детей. Многие годы, даже уже будучи взрослой, особенно если была расстроена или взволнована днем, во сне я видела горящее Белогорье и нас, бегущих по высоким колючим бурьянам.

В овраге мы ночевали ещё одну или две ночи, а потом взрослые решили, что нечего сидеть под открытым небом в овраге. Раз нельзя возвращаться домой, решили идти на Кошелапову пасеку. Она находится между урочищем Круглое и селом Сиротовка. Там была близко вода (родники), стоял длинный лапас (сарай), покрытый соломой, но без стен. Возле лапаса была ровная, заросшая низкой травой площадка. Вокруг пасеки находились поля нашего колхоза «18 партсъезда». Когда мы туда пришли, там было уже довольно много жителей из других улиц Белогорья: К. Маркса, 8 Марта, Ворошилова, Крупской. Нам места не хватило, и мы обосновались во рву, которым была обнесена пасека. А вот общались мы со сверстниками на площадке возле лапаса. Переночевав здесь одну или две ночи, мама с бабушкой и тетей Марусей решили идти в хутор Морозовка. Туда бежали из Белогорья в ту страшную ночь мамины родители (отец был уже стар и призыву не подлежал) и её младший брат и сестры, а также бабушкина дочь с детьми. В Морозовке мы ночевали всего одну ночь и провели один день. Приютили нас в доме, который стоял в балке. В верховье этой балки бил родниковый ключ. После оврагов нам казалось здесь очень уютно. Но появились фашисты с автоматами и овчарками, и ужасы войны приблизились к нам вплотную. Немцы пришли, когда уже начало смеркаться (наверное, чтобы все были дома). Всем жителям было велено покинуть хутор и идти на шлях, туда, где сейчас асфальтированная дорога. Дедушка (его семью приютили в доме рядом с нашим) запряг свою корову в тачку на двух колесах, положил туда какие-то вещи, а мама привязала на спины нам котомки, вроде вещмешка, взяла на налыгач (веревку) корову. Бабушка Катя привязала себе на спину котомку с одеждой «про смерть», которую она всегда носила с собой, считая её самой необходимой. Взяла две палки, так как у неё болели ноги, и все мы, подгоняемые криками оккупантов и лаем собак, отправились на шлях. Там уже было много народу, наверное, из хат, которые находились поближе к дороге. Стоял неимоверный шум из криков, плача, лая собак, рёва коров. При первой возможности население сёл всегда старалось забрать с собой коров, так как это был единственный источник выживания, все остальное бросали. Никто из жителей не знал, что с нами будет дальше. Некоторые стали предполагать, что нас собрали для того, чтобы догнать до огромного оврага за Морозовкой и там расстрелять. О Басовской трагедии здесь уже знали. Там в овраге были расстреляны несколько десятков (если мне не изменяет память, около 70 человек) вместе с маленькими детьми, которые не подчинились немецким властям и не покинули село по их требованию.

Среди них погибла и тетя Олейникова Петра Ивановича по материнской линии вместе со своей годовалой дочкой, которую после оккупации опознали по каштановым волосикам. Так рассказывала мне мама Петра Ивановича, Анна Петровна Олейникова, которая одно время работала в школьном буфете продавцом. Из этой семьи были расстреляны 18 человек: родители Анны Петровны, брат, сестры, невестки, племянники. По одной из версий, их расстреляли, приняв за партизан, т.к. была повреждена телефонная линия.

Другие односельчане были более оптимистичны и говорили, что ежели бы нас собирались расстрелять, то не разрешили бы брать с собой коров и вещи.

Стояли мы там довольно долго, пока немцы не собрали всех людей, которые находились в Морозовке. Потом под конвоем автоматчиков с автоматами на боевой готовности и овчарок с телка ростом, как нам тогда казалось, вся колонна двинулась по направлению к Сергеевке. Мы, дети, шлепая босыми ногами по пыли, со своими котомками на плечах, слушая разговоры-предположения взрослых, безучастно молчали. В наших детских головах роились разные мысли. По воспоминаниям моей сестры Томы, она хотела превратиться в Дюймовочку из сказки и спрятаться где-нибудь под куст, чтобы её никто не нашел. Но это только сказки.

Мы покидали свой Белогорьевский район, своё село. Нас угоняли в неизвестность.


Этап
Миновали страшный овраг и немного облегченно вздохнули. Значит, здесь и не расстреляют. Стали спускаться с Морозовской горы в хутор Красный Яр. Сейчас на этом месте есть остатки садов. Рассвело. Страшно хотелось пить. Воды не было. А мама для успокоения, наверное, сказала, что если напьешься один раз, то потом ещё захочется. Да и идти будет тяжело, а отставать нельзя, так как сзади колонны, так же как и по бокам, шли немцы с автоматами и собаками. А они нас не пожалеют.

Где-то ближе к полудню колонна вошла в Сергеевку. Здесь нас остановили. По колонне прошел разговор, что у одной женщины на руках умер ребенок. Немцы оставили её с мертвым ребенком и ещё одну семью, которая везла на тележке парализованного старика. У какого-то колодца с журавлем мы напились воды. Отдыхали совсем немного. Потом колонну погнали дальше. Где-то ближе к вечеру, но ещё было видно, мы подошли к Кулешовке. Кое-кто стал предполагать, что, может быть, нас загонят всех скопом в овраг между Кулешовкой и Подгорным. В то время дорога опоясывала гору с левой стороны. Овраг шел большой, на всех места хватит, и там расстреляют. Другие им возражали: «Если бы хотели расстрелять, то сделали бы это ещё под Морозовкой».

Когда мы повернули налево по дороге вокруг горы, все успокоились и побрели дальше. Как мы миновали Подгорное, я не помню. А вот сестра Тома говорит, что она помнит. Мама рассказывала о железной дороге, о паровозе и о том, как мы переходили железнодорожное полотно и видели паровоз. Видимо, в это время переступали только мои ноги, а мозги спали, иначе я бы помнила это событие, так как мы ещё не видели ни железной дороги, ни тем более паровоза. Помню только, что за Подгорным мы никак не могли вылезти на гору. Не хотели идти и голодные, усталые коровы со своей поклажей. Их поднимали и тащили на веревках хозяйки, подгоняли детишки. Был уже вечер. Помню, что гора была меловая, как у нас в Белогорье. Потом мы опять шли, но уже ночью. И ранним утром пришли в какое-то село. Это был совхоз «Опыт». Здесь возле свинофермы немцы оставили одну часть колонны, а вторую погнали в «Пробуждение». Мы попали во вторую часть. В «Пробуждении» нас пригнали к свиноферме. Коров велели привязать в одном свинарнике, а нас загнали в другой. Это был длинный кирпичный сарай с маленькими окнами под потолком, цементным полом и станками для маток с поросятами. Вдоль сарая между станками был проход с таким же цементным полом и с канавками для стока жижи. Босым ногам было страшно холодно, но сухо, так как свиней перед наступлением немцев угнали за Дон в эвакуацию. Женщинам разрешили набрать соломы, которая валялась на потолке и вокруг сарая, и постелить в стойлах. Каждая семья и родственники старались занять одно стойло, чтобы быть вместе. Так мы и превратились за полтора суток из людей в свиней. Кое-кто опять стал говорить, что это нас гнали сюда, чтобы мы коров своих привели. А нас закроют и подожгут. По сведениям Информбюро о таких случаях было сказано немало. Нас действительно закрыли и никого не выпускали сутки или больше, не помню.

К нашему большому счастью, нас не подожгли. Потом стали выпускать, и мы осмотрелись. Пригнали нас, оказывается, в концлагерь.


Концлагерь
Свинокомплекс был обнесен колючей проволокой. В одной части сарая находились военнопленные, в другую согнали нас. Мы, дети, сидели, в основном, в сарае, выбегая только по нужде в бурьян около сарая.

Однажды по сараю пошёл слух, что какой-то мальчик приблизился к колючей проволоке и его сильно побили. Достоверно это или нет, не могу утверждать. А о том, что из лагеря убежало несколько наших военнопленных, подтверждает и Яценко Мария Дмитриевна. Она постарше нас с сестрой, с 1925 года, поэтому хорошо запомнила этот случай.

Дело было так. Пленные строили уборную (туалет) у оврага, недалеко от заграждения. И, воспользовавшись тем, что надзиратели чем-то были отвлечены, заскочили внутрь туалета и через пол, который они не прибили, по оврагу убежали. Об их дальнейшей судьбе никто ничего не знает. Взрослых молодых стали выпускать ухаживать за коровами, которые паслись тут же возле сараев по бурьяну. Потом стали гонять на уборку зерновых. Жали серпами, косами, молотили цепами, веяли и т.д. Если надзиратели, чаще всего это были полицейские и старосты из местного населения, были жалостливы к угнанным, женщинам удавалось принести в карманах одежды зерно, из которого варили кашу где-то возле сараев на костре. Ближе к осени соорудили печку с плитой в сарае. Иногда, если матери не были на уборке, они занимались нами, спасая нас от вшей.

В моей памяти на всю жизнь осталась вот такая картина. Наружная стена свинарника, светит солнышко. У стены сидят женщины, возле них дети, сложив головы на колени своим матерям. А те бьют вшей в головах своих детей, зажимая насекомых между ногтем и гребешком или выискивая в своих и детских одеждах. Какие это были противные насекомые: большие, белые с черными спинками, в общем, свиные вши, которые остались в помещении после того, как угнали животных. Да и человеческих черных было более, чем достаточно.

Помню также, что бабушка Катя как-то выпросила у надзирателя пойти просить милостыню в село. Она умела вытаскивать порошинки из глаз и, наверное, чем-то помогла полицейскому. Бабушка была маленькая, старенькая, ходила с двумя палками, у неё болели ноги. Убежать она, конечно, никуда не могла, так же как и мы. Мама была на уборке. По дороге бабушка учила нас мастерству просить милостыню. « Вот, – говорит, – зайдем сейчас во двор, а вы перекреститесь три раза и говорите жалобным голосом: «Подайте угнанным ради Христа что можете». Мы молча слушали её «урок». Но…

Как сейчас вижу этот двор. Небольшая хатка в саду, а у самого плетня колодец с журавлем и ведром. Страшно хотелось пить, но хозяев не было видно. Бабушка взяла нас за руки и повела к хатке. Залаяла собака и вышла женщина. Бабушка нам прошептала: «Просите». Но весь её урок не пошел нам впрок. Руки как будто бы окаменели и никак не могли подняться для того, чтобы перекреститься хоть один раз. Дело в том, что наш отец был неверующий, и мы с сестрой никогда до этого не крестились. Хотя в Троицкую церковь в Белогорье нас бабушка водила и «Отче наш» с нами выучила. Кстати, я и до сих пор его хорошо знаю. Произнести же «Подайте ради Христа угнанным» язык вообще не мог. Он как будто бы прилип к нёбу и рот не раскрывался. Что мы могли, так это дружно плакать, размазывая слезы по щекам. В этом дворе нам дали напиться воды из колодца и по одному большому краснобокому яблоку.

Когда мы вышли со двора, бабушка нас немного пожурила за то, что мы оказались никчемными попрошайками, и мы пошли дальше. Больше мы с сестрой во двор не ходили. Садились у калитки на дороге в пыль и дожидались, пока бабушка выйдет со двора. Так мы прошли несколько дворов, но подавали плохо. Наверное, таких, как мы, там было предостаточно. Бабушка с такими помощницами, как мы, измучилась, и мы побрели назад в лагерь – в «свой» свинарник.

Помню, как мы с бабушкой ходили по убранным огородам, выискивая в лунках ненароком забытую картошку. Как я была рада, когда нашла невыкопанный куст. Расковыряла его и выгребла оттуда штук пять картофелин.

Помню так же, как мы всё с той же бабушкой Катей ходили на какое-то неубранное, заросшее осотом поле с колосками. Наверное, оно не было убрано потому, что там было в 10 раз осота больше, чем пшеницы. Бабушка сидела в бурьяне на краю поля с тряпкой и палкой, а мы на четвереньках ползали по полю, выискивая пшеничные колосья, срывали их в пучки и тащили к бабушке. Она обмолачивала их на тряпке палкой, и зерно ссыпала в мешочек. Работа понемногу двигалась, мы радовались, что будет из чего варить кашу…

Но вдруг мы услышали в бурьяне какой-то шум. Мы страшно испугались. Кто это был - человек или зверь, мы не узнали, но у страха глаза велики. Приползли к бабушке и шепчем: «Пошли отсюда, там полицейские!» Бабушка собрала быстренько свои тряпки, и потихоньку мы покинули поле.

С наступлением холодов мы редко покидали свое помещение: не во что было ни обуться, ни одеться. Питались тем, что дадут. Было холодно, голодно, но выжили. Взрослых гоняли на расчистку дорог от снега. Оттуда они приносили кое-какие новости о войне. Узнали, например, от итальянцев, что нескончаемые вереницы самолетов летят на Сталинград. Горевали, что же теперь останется от города после стольких бомбардировок.

Наша мама на расчистке дорог простудилась и заболела. Она лежала, отвернувшись к стене, а мы сидели возле неё и плакали. Потом у неё начали качаться зубы. Лечили её народными средствами. А однажды она сказала, что если бы она съела чеснока, то, наверное, поправилась бы. К большому счастью для всех нас, у дедушки в кармане оказалась головка чеснока, которую он подобрал у себя на огороде ещё летом, когда приходил с оврагов домой. Мама съела эту довольно крупную головку чеснока без хлеба и соли, которой, кстати, почти не было. Она была на вес золота. Местное население ходило за ней пешком в Россошь и обменивало, на что только было можно. Стакан соли был целым богатством. От чеснока наша мама стала понемногу поправляться. Наверное, у неё кроме простуды была ещё и цинга от недостатка витаминов. К 40 годам у неё не было уже ни одного зуба. А в 1942 году ей было всего 34 года.

В одну зимнюю ночь, а было это уже в январе 1943 года, мы услышали гул машин и разрывы бомб и снарядов. Испугавшись, прижались к маме и хотели у неё узнать, что это такое. Но она нас решила не пугать и сказала что-то совсем невероятное: «Спите! Это собаки гавкают». Мы не поверили в такую сказку, но больше спрашивать не стали, но и спать, конечно, не могли. Утром взрослые увидели, что нигде никакой охраны нет. В поселке полно всякой военной техники, повозок, немецких и итальянских солдат. Какой-то итальянец сказал, что немцы будут угонять в Германию молодежь и коров. Но если русские их попрячут, то итальяшка их не «выдере», т.е. не увидит и не выдаст. По рассказам местных жителей, которые работали на расчистке дорог от снега вместе с нашими взрослыми, итальянцы были лояльны к населению. Воевать они не хотели, говорили: «Гитлер капут! Итальяшка домой. Там мама». Они ловили в болотах лягушек или ночью под соломенными стрихами (крышами) воробьев. Жарили на кострах, ели сами и пытались накормить вездесущих мальчишек.

Итак, жители поселка и наши взрослые узнали, что немцы затевают новое преступление. Все начали предпринимать меры. Молодых девушек испачкали, кто, чем мог. Залохматили, одели в какое-нибудь рванье, запретили выходить на улицу или вообще прятали, если было возможно куда. Мальчишек 16-17 лет тоже старались посадить куда-нибудь подальше в угол. Коровы, угнанные из Придонья, стояли на привязи все в том же свинарнике, что и летом. Кое-кто решил своих коров спрятать. Но немцы тоже не дураки. Они нашли коров и молодежь, которых плохо спрятали и погнали на запад.

Но благодаря Щученско - Россошанской операции наших войск, угнать немцам молодежь и скот далеко не удалось. Они вынуждены были бросить все и думать о собственном спасении. Все те, кого угоняли, благополучно возвратились в поселок вместе со скотом. Мы с мамой и её родителями с детьми, всего 12 человек, перебрались из свинарника в какую-то крохотную квартирку или домик. Где были хозяева этого жилья, я не знаю.

Кончалась оккупация. Все, взрослые и дети, почему-то были уверены, что оккупанты больше не вернутся, что мы свободны и, наконец-то, сможем вернуться домой. Поскольку кругом было много всякого трофейного «добра», вроде повозок с солдатским обмундированием, одеялами, обувью, продуктами и прочим, а мы все были, как говорится, голые, босые и голодные, взрослые и дети пошли за трофеями. Немцы и итальянцы использовали в виде тягловой силы не только машины, но и лошадей, мулов. Мы приносили с повозок всё, что попадалось под руку: во что можно было обуться и одеться, что модно было съесть. Кто-то из нашей огромной семьи принёс галеты (очень тонкое соленое печенье сравнительно большого размера), макароны с полметра длиной и какой-то желтый порошок. Всей семьей думали, что это может быть и можно ли его вообще есть. Сначала его сварили и отнесли на улицу какой-то собаке. Она съела все с большим аппетитом. Потом стали ждать, что будет с собакой дальше. Ничего. Она не отравилась. Спустя какое-то время порошок стали варить, как кисель. Было очень вкусно. До сих пор помню этот вкус, а что это был за продукт, так и не знаю. По всей вероятности, это была гороховая мука.

Кто-то принес даже итальянскую раскладушку, которая, кстати, до сих пор служит верой и правдой в Воронеже у Диденко, правда ей пришлось заменить брезент. Это особенная раскладушка. Она складывается компактно и места почти не занимает. Её можно обхватить двумя руками, как несколько палок, и положить в узенькую сумку. По длине ножек менее метра. Благодаря этим трофеям мы могли кое-как обуться, одеться, поесть и продолжать жить.

А теперь, милые мои, представьте десятилетнюю девочку, одетую в итальянскую шинель с отрезанными по длине детских рук рукавами, отрезанными полами и подвязанную пояском, ремешком или просто веревочкой. На ногах обмотки и ботинки минимум 40-го размера. Это была обувь итальянской альпийской дивизии для горных лыж. А на голове солдатская шапка или итальянский подшлемник. Подшлемники представляли собой вязаные шапочки под итальянские фетровые шляпы, такие, как сейчас носят мужчины, для наших тогда очень суровых зим совсем не пригодные. Наверное, правительство Муссолини не знало, куда посылает своих солдат. Их, бедолаг, тут замерзло немало. Мы выходили на улицу, бродили межу застрявшими в снегу, брошенными машинами и повозками (лошадей и мулов почему-то не помню) и наткнулись на повозку с соломенными сапогами. Да, да сапоги, правда, не очень высокие, но с широкими холявками (голенищами) из соломы. Как они были связаны или сплетены – не знаю, но мы их надевали на наши ботинки 40 размера и, пытаясь ходить, падали и смеялись друг над другом. Зато было тепло и весело.

Иногда трофеи приносили в дом большое горе. Дети подбирали боеприпасы, пытались играть с ними и подрывались.

Из рассказа мамы:

« Принесла женщина в подоле, своим троим малолетним детям «игрушки» красные, красивые, с веерами на конце. Я их в детстве видела много раз. Высыпала с подола на пол и говорит «Нате, играйте!» На их счастье, в хате случайно оказался солдат, который сказал: «Что же ты смерть принесла своим детям! Это же снаряды для миномета!»

Вот тебе и трофеи.



Возвращение домой
Пришло время возвращаться домой. Но как это сделать? Первыми в разведку отправились мама и её сестра, тетя Маруся Ковалева.

Из рассказа мамы:

«Пришли в Белогорье пешком. Село разрушено. От школы, которая тогда находилась на самой окраине села, остались одни стены. Ни ближе к кладбищу, ни направо, ни вниз тогда построек не существовало. Больница находилась в таком же состоянии. Домов почти не осталось: одни сгорели, другие были разобраны оккупантами для сооружения накатов в блиндажах и ходах сообщения. На нашей улице, на верхней стороне, не осталось ни одного дома. Эта сторона улицы так и исчезла навсегда. Остался только Жилина подвал. На нижней стороне улицы оккупанты, немцы, мадьяры, итальянцы, которые тут сменяли друг друга, успели разобрать только один дом. Остальные стояли, правда, полуразрушенные, без окон и дверей.

Наш дом был цел. Видимо потому, что оккупанты в нем жили и дом был под железной крышей, близко от колодца, а во дворе находился большой подвал, в котором они устроили баню. В доме на полу лежало много соломы, видимо, на ней солдаты спали. Ходить по улице было очень опасно, так как можно было наступить на снаряд, гранату или, самое опасное, на мину. Все было покрыто толстым слоем снега».

Так вот. Зашли мама с тётей в хату, постояли, постояли – холодно. Печка цела. Солома на полу. Принесли с собой пластиночку спичек. Она была маленькая, на вес золота, как говорится. Сгребли солому по полу в передней и кухне, чтобы можно было ходить. Посмотрели в печку и грубу (плиту), нет ли там мин. Ничего подозрительного не обнаружили. Скрутили небольшой жгут соломы, подожгли, а сами быстренько покинули дом, на всякий случай. Когда перестал идти дым из трубы, вернулись. Скрутили жгут побольше, положили в печку, подожгли. Когда солома разгорелась, она, вдруг стала вываливаться горящим клубком из печки. Напуганные женщины пустились из хаты наутек – благо, двери были открыты. А горящий клубок катился за ними. Уже на улице увидели, что это была обыкновенная кошка, которая забралась далеко в грубу и оказалась незамеченной. И она, глупая, не вылезла, когда прогорел первый жгут соломы.

Придя в себя, женщины также бегом пустились в хату, так как мог возникнуть пожар, ведь в доме было много соломы, а горящая кошка пробежала две комнаты и сени. К большому счастью, пожара не возникло, а вот кошка, к сожалению, погибла.

Об этом приключении с кошкой мама и тетя Маруся потом часто вспоминали.

Итак, мама и тетя Маруся были уже в Белогорье, а мы оставались на попечении бабушек и дедушки. Я не знаю, каким образом мы узнали, что в Белогорье можно уже вернуться и что наша хата цела. Мне кажется, что вернулась тётя Маруся, а вот, что мама была в Белогорье, так это точно. Нужно было всем переправляться в Белогорье, но как?

В один день заходит, нет, вбегает в наше жилище бабушка Лена. Она всегда бегала и была очень шустрая и строгая. Увидев меня, шумит: «Одевайся, сейчас поедет машина на Белогорье, поедешь с нами!» Отказы и возражения она никогда не принимала, так как воспитала шестерых детей. Помогла одеть мне мои трофейные одежды, о которых я уже писала, оглядела меня с ног до головы, и осталась, наверное, довольна. Мы с ней выскочили из дома на улицу, и она сунула меня в кузов машины крытой брезентом. Что это была за машина, куда она ехала, не знаю, но таких «переселенце», как я, там было, как селёдки в бочке. Но, в основном, были взрослые люди. Впервые бабушка Лена разлучила меня с сестричкой Томочкой и отправила в путешествие одну. Но, видимо, не было другого выхода, не нашлось больше места.

Ехали мы долго, но я даже не замерзла. В голове стучало одно: «Домой! К маме!»

Приехали в Белогорье ночью. Остановились, как я потом узнала, на улице Ворошилова возле дома Уманцевых, почти напротив бригадного двора. Все слезли с машины и пошли в хату. Меня ссадили с машины, и я тоже направилась туда. Первое, что меня поразило, что предела (сеней) в доме не было. Видимо, их разобрали на строительство блиндажей. Дверь с улицы вела в переднюю комнату. Я тоже хотела войти в хату, но там было полным полно народу: ни то, что сесть, стать было негде. Я стояла у дома и не знала, что мне делать дальше. Ночь была морозная, лунная. Ко мне подошла какая-то женщина и спросила, знаю ли я, где живу, и найду ли я дорогу домой. Я ответила, что знаю. Тогда, говорит, иди, только с дороги или тропинки никуда не сворачивай, а то можешь на мину угодить. И я пошла, нет, побежала, как могла быстрее. До дома было почти километр. Бежала, падала, цепляясь и скользя своими огромными солдатскими ботинками 40 или 41 размера, с тупыми носами, я их и сейчас, как будто бы вижу перед собой, так как ходила в них не одну зиму. Падая, вставала и опять бежала. Вещей с собой у меня никаких не было. Прибежала домой счастливая, а мама так и ахнула: «Откуда ты среди ночи взялась? Где Тома?» Я сказала, что меня на машине привезли на бабушкину улицу (Ворошилова), а Тома не приехала. В доме было полным полно народу: соседей, родственников, знакомых и незнакомых. Дверей тогда не запирали, и заходили все, кому было необходимо согреться и переночевать, а может быть, и поесть чем бог послал. Спали везде: на печке, на лежанке, на скамейках, на полу на соломе – во всех комнатах. Меня мама положила на столе, который стоял против печки на кухне. Другого места не было. Как возвратилась домой Тома, ни я, ни она не помним.

О том, как возвращалась наша бабушка Катя на родную Манжарку (ул. Крупской) мы вспоминаем часто.

Наша корова тянет смастеренные дедушкой сани с трофейной поклажей. Корова устала тянуть сани 45, а может и более километров. А тут ещё пригорок от моста к нам на улицу. Она стала и идти дальше не хочет. Её тянут за налыгач, подгоняют криками, а она никак не идет. Тогда все, кто там был, стали ей помогать вытащить поклажу на пригорочек. Когда пригорок был благополучно преодолен и все остановились отдохнуть, бабушка Катя изрекла: «Как бы не корова, так я и не вылезла на гору». Получилось так, что все помогали корове тащить поклажу на гору, а бабушка, уцепившись в телегу, так как у неё болели ноги, тащила её вниз. С тех пор у нас стало афоризмом: «С тебя помощник, как с бабушки Кати», то есть ты не помогаешь что-либо делать, а мешаешь.

Наконец вся наша семья дома: мама, бабушка (мамина свекровь), я и Тома.

Папа воевал на фронте. Он был участником многих сражений, в том числе и на Курско-Орловской дуге.

Однажды, отец ехал на лошади вдоль линии фронта от батареи к батарее. Орудия тогда таскали лошадьми. Лошадь под ним была убита, и он упал вместе с ней. Она упала отцу на ногу, и получился открытый перелом обеих костей голени. Оттуда его санитары отправили в медсанбат в Казань. Открытая рана на месте перелома не заживила, образовался свищ, кости срослись неправильно. В общем, в строевую отец уже не был годен. Поэтому в Казани, где его лечили после того, как он смог кое-как ходить на костылях, направили на военный завод, изготавливавший снаряды для фронта. Поскольку он был человек мастеровой, знал толк в столярном деле, ему дали бригаду мальчишек – подростков 13-15 лет, в основном татар. Отец сбивал с ними ящики для упаковки снарядов. Работала бригада по 8, а по необходимости и более, часов в день. Бывало, что мальчишки и дрались, швыряя друг в друга досточки, и за ними нужен был глаз да глаз, чтобы не покалечили друг друга.

Пробыл отец в Казани до осени 1944 года, а потом его отправили все с той же незаживающей раной на родину, т.е. в Белогорье.

В январе-феврале 1943 года мы были дома. Радости не было предела, хотя было холодно и голодно. Коров кормили соломой с крыш сараев и разрушенных домов, запаривая её в горячей воде. Сами перебивались кое-как, в основном теми каплями молока, которые давала почти голодная корова. Ждали, когда сойдет снег, чтобы можно было выкапывать мерзлую картошку. Мама сразу же пошла на работу в швейную мастерскую, где шили обмундирование для армии. Тогда работали все, безработицы не было. Ей платили, хоть и мизерную, зарплату, но давали карточки на хлеб на неё и иждивенцев, т.е. на нас с Томой.

Из итальянских рубашек мама нам сшила комбинированные кофточки и юбки, которые нам очень понравились. А из итальянских одеял – пальто. Обувь у нас была тоже трофейная, но 40-41 размеров. Мама работала с утра до ночи, а мы с сестрой должны были обеспечить печку дровами. Их можно было взять только в блиндажах, так как сверху на земле лежал глубокий снег.

Хорошо помню один случай. Взяли мы санки, которые, наверное, с довоенных лет валялись где-то на чердаке, и отправились искать дрова без топора и пилы. Не знаю почему, но мы поехали с нашими санками аж в Костин овраг, что самый ближний от нашей криницы. Там были блиндажи и крытые ходы сообщения. Их остатки видны и сейчас. Вытащили там несколько бревен со стен или с накатов блиндажа, сложили их на сани, привязали, как сумели, и поехали по дороге к подъему, где проходила дорога к бывшей ветлечебнице. Примерно четверть подъёма мы кое-как одолели, потом поклажа началась рассовываться, сил тащить сани больше не было. Мы повернулись спинами на гору, и давай подтягивать санки понемногу к себе. Сделаем шаг-два в гору и садимся в снег. Потом ещё также. И тут меня угораздило вспомнить о бабушкиной молитве. Перед началом большой работы она всегда говорила: «Господи, благослови!», а после окончания: «Слава тебе, господи!»

Перепутав эти молитвы, я с чувством произнесла: «Слава тебе, господи!» Сообразив, что все это сказано было невпопад, мы обе расхохотались. Пока мы смеялись, веревка выскользнула из наших рук, и санки покатились вниз. Поклажа наша окончательно рассыпалась по дороге. Мы вскочили и побежали догонять санки. Тут мы сообразили, что нужно не все сразу тащить на гору, а половину, а потом вторую. А на горе все сложить и ехать дальше.

Кроме доставки дров, о которых я уже писала, мы должны были и распилить их пилой, точенной ещё до войны, и расколоть их также топором. Ещё мы помогали бабушке управляться с коровой, наносить воды из колодца. На воротке было тогда две ручки, и поэтому он был удобен. Мы вдвоем могли вытащить ведро воды вместе с пороховыми пакетиками овальной формы. Порох в прозрачных пакетиках был желтоватый и довольно крупный, плоский. Оккупанты при отступлении выбросили ящики с этими пакетами в колодец. Но вот при падении в колодец эти ящики разбились, и все это плавало в воде.

Для каких целей мог применяться этот порох, нам было, конечно, не ведомо. Хлопцы, а их на нашей улице было шестеро, развлекались тем, что пытались кресалом и кусочком ваты добыть огонь и поджечь на горе эти брикетики, но им это плохо удавалось. А однажды наши одногодкидвоюродные братья - предложили мне, Томе и Лиде Шкарупиной, нашей двоюродной сестре, однокласснице и подруге, пойти в «пещеры», т.е. в ходы сообщений и блиндажи. Они находились за развалинами нынешней ветлечебницы, но тогда там её ещё не было. Её построили в 50-е годы двадцатого столетия.

Так вот, зашли мы в эти ходы сообщения, а там темно, хоть глаз выколи. Хлопцы впереди, а мы следом за ними. Они решили подшутить и пустились бегом вниз. За ними бежала Лида Шкарупина, а мы следом за ней. Посреди хода сообщения стоял столб, о котором мальчишки знали, а мы то нет. Лида ударилась о столб лбом так, что упала навзничь. Мы все закричали что было сил от испуга. Ребята вернулись и вытащили Лиду из хода сообщения на улицу. Слава Богу, она не разбилась, зато потеряла свой шкарб (итальянский ботинок), который хлопцы потом долго искали в ходе сообщения, но все-таки нашли. С тех пор в «пещеры» мы больше не ходили.

В эти же месяцы на нашей улице произошло одно жуткое происшествие. Послала Шинкарева Вера, она жила в домике по дороге на Кирпичи, своего сына за водой к нашему колодцу. Их колодец был разрушен. Вместо того чтобы набрать воды и идти домой, он принес с собой гранату или мину от миномета (этого добра валялось везде сколько угодно) и решил её разбить о железку, которая находилась возле Жилина подвала, существующего и по сей день возле колодца. Граната, или мина, разорвалась и распорола ему живот. Услышав взрыв, мы выскочили из своей хаты, и увидели это страшное зрелище. Мальчика спасти не удалось. Он скончался.

Началась весна 1943 года. Мы ходили по двору и заглядывали во все углы. Может быть, где-нибудь что-нибудь вытаит из-под снега: ложка, или вилка, или половина разбитого кувшина. Вдруг увидели на выходе (подвале) тарелку, которая понемногу вытаивала из-под снега. Как нам хотелось её вытащить и принести домой. Но мама не велела нам её выковыривать, чтобы не разбить.

Наконец снег растаял, и можно было пасти коров. Стадо ещё не было сформировано, и нам, детям, велено было пасти каждый свою корову. Погнали и мы свою Маньку на Криничную гору, на ту, где сейчас находится лесополоса. Тогда там была голая гора. За лесополосой и сейчас ещё видны остатки траншей и окопов. Так вот за этими траншеями находилось колючее проволочное заграждение, а дальше по склону минное поле с противопехотными минами. Они выглядели как толстая «литровая кружка» с дырками, а внутри неё поменьше – тонкая и без дна. Между ними насыпаны шарики, такие, как в шарикоподшипниках, только покрупнее. Внутри находился тол. Обе кружки закрывались крышкой, посредине которой находился взрыватель с усиками. Мины были соединены друг с другом тонкой проволочкой. Если человек зацеплялся за проволочку или наступал на мину, то взрывалось сразу несколько мин.

Минное поле было приготовлено на зиму под снег, а весной эти мины стояли на голой земле, как кружки. Их было далеко видно.

Кто-то показал мальчишкам, как сделать так, чтобы мина не взорвалась, если ты даже возьмешься за взрыватель. Сказано – сделано.Хлопцы оставляли девчонок стеречь коров, чтобы они не пошли в пролом на проволочное заграждение, а сами отправлялись на минное поле разряжать мины. С ними ходила и наша соседская девочка Гойкалова Надя. Она была постарше нас года на три и, как говорится, огонь-девчонка. Так вот однажды она и меня пригласила на это мероприятие.

Зашли мы на минное поле. Идем потихонечку, смотрим по сторонам. Надя впереди, я за ней следом. Она меня поучает: «Смотри за проволочку не зацепись, а то вдруг мы где-нибудь в бурьяне мину не увидим» (они ведь чугунные, под цвет бурьяна). А потом показывает: « Вон мина, вон мина. Ты стой, а я буду их снимать». Берет тут же возле мины штырек, вставляет в дырочку в запале (взрывателе) и выкручивает. Потом отдает мне в руки то и другое в отдельности и расправляется со следующей. «Хватит!»- говорит. Потом мы с ней так же осторожно покидаем минное поле.

Когда мы, наконец, выбрались на другую сторону проволочного заграждения, у меня было чувство неописуемого облегчения. И дала себе слово больше туда не ходить. Всё это минное поле по Криничной горе и до самих Кирпичей было разминировано подростками 11- 13 лет и огонь - девчонкой, Гойкаловой Надеждой. К большому счастью, ребята были очень осторожны, и никто из них не пострадал.

А однажды ребята решили развлечься. Принесли с минного поля банки с шариками и толом и довольно много взрывателей (запалов). Высыпали из банок тол в кучку, положили на тол сухой травы и взрыватели, благо догадались их посчитать, добыли кресалами огонь и подожгли. Все мы, «пастухи», спрятались за бугорок (он и сейчас ещё возвышается, но уже почти сравнялся с другой поверхностью) и стали ждать, что будет дальше.

А было вот что. Костер разгорелся, и запалы начали лететь, как трассирующие пули через нас. Трава за нами начала гореть, а мы не могли встать, т.к. не все запалы вылетели из костра. Когда запалы все вылетели, гора уже порядком горела. Мы похватали свои одежонки и стали дружно ими тушить огонь. Пожарище увидели взрослые, за что нам всем потом порядком влетело. В другой раз мы, «пастухи», спустились на дорогу в сторону Белогорья и под горой увидели большой перевернутый черный «таз». Вездесущие хлопцы сказали, что это противотанковая мина и что она может взорваться только от веса танка. А от веса человека она не взорвется. Ну, раз так, то все стали пробовать свой вес. Сначала плясали, прыгали по одному на той мине, потом по двое. Больше нас не вмещалось. Мина не взорвалась. Уже будучи учителем в нашей школе, я как-то рассказала об этом эпизоде военруку, Горбачеву Ивану Петровичу (отцу нашего стоматолога Горбачева Валерия Ивановича). Он был участником Великой Отечественной войны и дошел до Берлина. Иван Петрович поведал об этом на уроке «военного дела» (был в школе такой предмет) старшеклассникам, а те потом долго меня досаждали, чтобы я им рассказала о своем военном детстве и о том, правда или не правда, что я плясала на мине и не придумал ли военрук сам этот эпизод. Пришлось подтвердить, что это правда и рассказать им об этой своей глупости.

Как рвутся противотанковые мины, мы узнали несколько дней спустя. Пасли мы коров все на той же Криничной горе у самого склона к Белогорью. Вдруг услышали взрыв и увидели черный столб дыма у шоссе, что ведет от Белогорья на луг. Там раньше была переправа через Дон. Потом прогремел ещё один взрыв к нам поближе, потом ещё один дальше – возле Кошелевой горы. Сколько мин взорвалось, я не знаю. Но та, на которой мы плясали, не взорвалась. Наверное, она не была соединена бикфордовым шнуром с теми, что рвались. Мы, хотя и были дети, соображали, что тем минам к нам на гору не добраться, ведь они были противотанковые. Как позже выяснилось, ехал один мужчина на лошади с повозкой и, наверное, колесом наехал на мину, заложенную под камень на шоссе. А она была соединена с другими минами. Человек и лошадь погибли, и от телеги не осталось и следов.



страница 1 страница 2 страница 3
скачать файл

Смотрите также:
Детство и юность прошли в родном селе. Учились в Белогорьевской средней школе. Участвовали в художественной самодеятельности, были вожатыми в пионерских отрядах, что повлияло на выбор их профессии
927.24kb. 3 стр.

Сводная ведомость первенства «Лучший факультет» по художественной самодеятельности сгту им. Гагарина Ю. А. 2013г
120.16kb. 1 стр.

Яковлев Василий Егорович родился 3 мая 1915 года в селе Норваш Шигали Батыревского района. Работал учителем начальных классов Норваш Шигалинской средней школы. Призван в Красную Армию в 1939 году
115.37kb. 1 стр.

© kabobo.ru, 2017